Я читаю и пишу на английском, но мечтаю по-прежнему на амхарском

Ханна Джорджис

Нелегко быть творческим человеком в семье, говорящей на нескольких языках: моим родным нравится, что я — писатель, но они думают, что я пишу не для них.

Амхарский — официальный язык Эфиопии и второй по популярности язык семитской группы после арабского, — стал первым языком, на котором я заговорила. Меня научила говорить моя любимая бабушка, и этот язык стал верёвочкой, которая связала меня с ней и которая сегодня связывает меня сегодня со всеми моими многочисленными родственниками. Нас разделяют тысячи миль, океаны и границы, но, когда мы звоним друг другу, именно амхарский несёт нашу любовь в дальние края.

Слова определяют, как я вижу мир, решаю проблемы, отдыхаю. Они меня успокаивают, дисциплинируют и поддерживают. Я начала писать ещё до того, как узнала, что этим можно зарабатывать деньги (по крайней мере теоретически), — просто чтобы разобраться в себе.

Но слова, которыми я, рождённая в Америке дочь иммигрантов из Эфиопии и Эритрем, владею лучше всего — английские. Грамматике, легче всего покоряющейся моей воле, я научилась в американских школах, у учителей, главной заботой которых было укротить мой иммигрантский язык. Классические произведения, которые я читала в детстве, и книги, которые окружают меня сейчас, вышли из-под пера белых авторов, пишущих, разумеется, на английском. И всё же я до сих пор вижу сны на амхарском. Его богатство и образность помогают мне выразить самые потаённые и запутанные чувства.

В январе, когда я впервые за почти десять лет вернулась в Эфиопию, мой маленький кузен Кидус посмотрел на меня, широко раскрыв глаза. С замиранием сердца он сказал, что знает, что я — писатель, что он видел мои статьи на Facebook и прочёл их все. Он запнулся, снова посмотрел на меня, и тень смущения легла на его восхищённое лицо. Он тихонько продолжил, что прочитал мои статьи, хотя и не совсем всё понял. В воздухе повис немой укор: ты пишешь на английском, а значит, ты пишешь не для меня.

Писателям из диаспор выбор языка для творчества даётся нелегко. Суданско-американская поэтесса Сафия Эльхилло называет себя «предательницей языка», потому что пишет на английском, а не на арабском. Кубинско-американский писатель Густаво Перес Фирмат творит и на английском, и на испанском, но признался в интервью радиостанции NPR: «Я чувствую, что не владею в совершенстве ни одним из языков… На обоих мне бывает трудно подобрать нужные слова».

«Двуязычный блюз», сборник стихов Переса Фирмата, вышедший в 1995 году, попался мне на глаза через десять лет после публикации. Девятиклассница, влюблённая в литературу, но только начинающая познавать красоту поэзии, я узнала себя в его печальном размышлении иммигранта:

Уже само то, что я

пишу тебе на английском,

искажает то, что я

хочу сказать тебе.

А я хочу

лишь объяснить тебе, что я

в английском не в своей тарелке,

хотя моей тарелки нет нигде.

Мне тоже всегда сложно выбирать язык для самовыражения. Английский удобнее: я говорю на нём каждый день. Но люблю я не на английском. Амхарский же тягучий и сладкий, он неторопливо стекает с языка. Но читать или писать на амхарском я уже не могу, и алфавит висит над моей кроватью скорее для украшения. Эритрейский язык тигринья самобытен и сложен. На нём не говорит даже моя мать, хотя её родные — выходцы из эфиопского северного Тыграя и граничащей с ним Эритреи. Вот и выходит, что я живу на перепутье, пытаясь вплести чувства в ткань языка, времени и пространства. 

Я восхищаюсь творцами, которые с одинаковой искренностью пишут на любом языке, или даже языках, которыми они владеют; на любом языке, который может объять всю многогранность их замысла.

Я знаю африканских писателей, которые направляли колониальные языки против самих колонизаторов, которые принесли эти звуки на континент, и латиноамериканских авторов, которые, как, например, Джуно Диас, отказывались выделять испанские слова курсивом, как слова иностранного происхождения.

Я знаю, что могу равняться на этих и многих других писателей-иммигрантов, чтобы освободиться от оков английского языка и переосмыслить его как язык, рассказывающий о жизни иммигрантов. Ну а в те минуты, когда английского не хватает, чтобы передать всё, что мы хотим, — мы устно «посылаем домой» наши произведения, и любовь наших близких, в конце концов, преодолевает любые языковые барьеры.

№ 327