Я читаю и пишу по-английски, но мечтаю по-прежнему на амхарском

Ханна Джорджис

Сложно быть творцом в семье, говорящей на нескольких языках - хотя моим родственникам и нравится тот факт, что я пишу, они не думают, что я пишу для них. Первым языком, на котором я училась говорить под тщательным присмотром моей любящей бабушки стал амхарский. Официальный язык Эфиопии (второй по распространенности семитский язык после арабского) тогда сближал меня с ней, и до сих пор словно живой нитью тянется в наших разговорах с семьей. Мы отделены друг от друга тысячами миль, океанами и паспортами разных гражданств, однако когда мы слышим друг друга, именно амхарский передает всю нашу любовь.

Слова определяют то, как я вижу мир, как я решаю проблемы, как я расслабляюсь. Они дарят мне отдых, порядок и структуру. Я пишу с тех пор, как узнала, что работа писателя оплачивается (теоретически, по крайней мере), просто для того, чтобы извлечь какой-то смысл из шума. Но, как рожденная в Америке дочь иммигрантов из Эфиопии и Эритреи, лучшие слова, которые я знаю, принадлежат английскому. Грамматика, которую я с наибольшим успехом заставляю себе подчиняться - та, которую я учила в американских школах под формальным распоряжением учителей, пытающихся привести в норму мой язык дочери иммигрантов. Классический литературный канон, усвоенный мной с детства - книги, возглавляющие списки рекомендаций до сих пор - принадлежат перу белых авторов, для которых английский - это всегда утверждение и никогда не вопрос. Но иногда я до сих пор мечтаю на амхарском. Когда мои чувства становятся настолько глубокими, что мне трудно их описать, они вырываются в его живой образности.

Когда первый раз за десять лет, в январе этого года я вернулась в Эфиопию, мой юный кузен, Кидус, смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он сказал мне, что знает, что я писатель - он видел мои статьи на Фейсбуке и прочитал их все. Он сделал паузу перед тем, как взглянуть на меня еще раз, и безмолвная вина появилась в глазах, где раньше светился восторг. Тихим голосом он сказал мне, что прочитал мою работу, даже несмотря на то, что не все в ней понял. Его мягкое обвинение повисло в воздухе: ты пишешь на английском, твои статьи не для меня.

Для творца из диаспоры выбор языка творчества схож с чем-то вроде семейной ссоры. Поэтесса София Эльхилло, суданско-американского происхождения, назвала себя "языковым предателем" за то, что пишет на английском (а не на арабском). Кубанско-американский писатель Густаво Перес Фирмат, который пишет и на английском и на испанском, сказал Национальному Общественному радио так: " У меня есть чувство, что я не хорош ни в одном их них. Слова подводят меня в обоих языках".

Я наткнулась на "Двуязычный блюз", книгу стихов Переса Фирмата, выпущенную еще в 1995 году, десять лет спустя после ее выхода в свет. Студентка первого класса старшей школы, влюбленная в литературу, но еще только начинающая любить поэзию, я увидела свое отражение в задумчивом размышлении человека из диаспоры:

"Тот факт,

что я пишу тебе

на английском

уже искажает то,

что я хотел сказать тебе.

Вот мой вопрос:

как объяснить тебе,

что я не принадлежу английскому,

Хотя и ничему вообще?"

Действительно, я никогда не знаю, какой язык использовать, чтобы выразить себя. Английский проще: я купаюсь в его словах каждый день. Но английский - не тот язык, на котором я люблю. Амхарский плотный и сладкий, ему требуется время, чтобы скатиться с языка. Однако я больше не могу читать или писать на нем - алфавит, висящий над изголовьем моей кровати, успел превратиться в декоративную деталь интерьера. Эритрейская Тигринья тоже сложна для понимания. Даже моя мать, чья семья происходит из Тигрейского региона на севере Эфиопии, граничащего с Эритреей, не говорит на Тигринье. Так, я остаюсь среди провалов и пересечений, пытаясь соткать паутину смысла из языка, времени и пространства.

На плаву меня поддерживают работы художников и писателей, которые включают собственную аутентичность в свою работу на любом языке, до которого могут дотянуться, захватывающих читателя историями, которые они хотят рассказать, на любом языке.

Я видела африканских писателей, использующих языки колоний, чтобы усилить критику самих режимов, что принесли их языки на континент, и латиноамериканских писателей, таких как Хунот Диас, отказавшегося итализировать свой испанский язык для того, чтобы подчеркнуть свою экзотичность.

Я знаю, что могу смотреть на тех и на других писателей-иммигрантов как на пример сопротивления, и представления английского языка как языка, описывающих их опыт как опыт анти-иммигрантов. В те моменты, когда английский перестает выносить силу наших историй, мы будто бы посылаем "нашу работу" домой, к нашим семьям, чья любовь способна преодолеть любой языковой барьер.

№ 350