Я читаю и пишу по-английски, но все еще мечтаю на амхарском.

Ханна Гиоргис.

Нелегко быть писателем в семье, говорящей на нескольких языках. Моим родственникам нравится то, что я пишу, но они думают, делаю я это не для них.

Первым языком, на котором я под неустанным руководством моей любимой бабушки научилась говорить, был амхарский. Официальный язык Эфиопии (второй по распространенности семитский язык после арабского) тогда связал меня с ней и до сих пор словно проводами соединяет разговорами всю мою большую семью. Мы в тысячах миль друг от друга, разделены океанами и границами, но, когда созваниваемся, только амхарский язык может передать нашу любовь.

Слова формируют то, как я вижу мир, как я преодолеваю проблемы, как я отдыхаю. Они дают мне комфорт, порядок и структуру. Я писала с тех пор, как узнала, что авторам платят (по крайней мере, в теории), чтобы понять так ли это.

Но, как родившаяся в Америке дочь двух эмигрантов из Эфиопии и Эритреи, лучше всего я знаю английский. Грамматика, которую я легче всего подчиняю своей воле – все то, что в американских школах я выучила под небрежным надзором учителей, настаивавших на приведении речи дочери эмигрантов в соответствие с нормами. Классический литературный канон, что я употребляла ребенком – и книги, возглавляющие списки лучших сейчас – это те белые авторы, для которых английский- родной язык. Но иногда я все еще мечтаю на амхарском. Когда мои чувства становятся слишком глубоки и сложны для описания, они превращаются в яркие амхарские образы.

Когда я в этом январе впервые почти за 10 лет вернулась в Эфиопию, мой двоюродный брат, Кидус, взволнованно смотрел на меня. Он сказал, что знает, что я – писатель; он видел мои статьи на Facebook и прочитал их все. Он замер на секунду, прежде чем снова взглянуть на меня и там, где раньше было только восхищение, появилась виноватость. Робким голосом он сказал, что читает мои работы, хотя и понимает не все, что в них написано. Легкое обвинение повисло в воздухе: ты пишешь по-английски, ты пишешь не для меня.

Для писателя, живущего в диаспоре, выбор языка для творчества чреват последствиями. Поэтесса София Эльхильо, судано-американского происхождения, называет себя «языковым предателем» за то, что пишет по-английски (а не по-арабски). Кубино-американский писатель Густаво Перес Фирмат, который пишет на английском и испанском языках, сказал в интервью NPR: «У меня такое чувство, что я не владею ни одним из них... Слова подводят меня на обоих языках».

Я открыла для себя книгу стихов Переса Фирма 1995 года «Двуязычный блюз» через 10 лет после ее выхода. Будучи первокурсницей средней школы, влюбленной в литературу, но только начинающей любить поэзию, я увидела себя, отраженной в его задумчивой эмигрантской медитации:

Тот факт, что я

Пишу сейчас вам

 На Английском

Уже скрывает то,

Что я хотел сказать.

Вся суть:

Как объяснить вам что,  

Не склонен я к английскому

Как и не склонен к чему-либо еще

На самом деле, я никогда не знаю, какой язык использовать для выражения себя. Английский -самый простой; я говорю на нем каждый день. Но английский не тот язык, на котором я способна выразить свою любовь. Амхарский язык густой и благозвучный – произнести любое слово занимает время. Но я больше не могу читать или писать на амхарском языке - алфавит, висящий над моей кроватью, скорее украшение, чем помощь. Эритрейский тигринья весьма сложен для понимания. Даже моя мать, чья семья родом из региона Тигрия, что находится в северной части Эфиопии на границе с Эритреей, не говорит на этом языке. Поэтому я осталась на перепутье в своих попытках сплести в языке смысл, время и пространство.

Меня поддерживает мысль о художниках и писателях, которые выражают себя в своем творчестве на любом доступном языке, способном полностью раскрыть всю сложность истории, которую они намерены рассказать.

Я видела африканских писателей, которые использовали колониальные языки для выражения критики тех режимов, которые принесли эти звуки на континент; латиноамериканских авторов, таких как Хуно Диас, отказывающихся выделять испанские слова, чтобы доказать, что это чуждый для них язык.

Я знаю, что у этих и других авторов-эмигрантов я могу найти примеры сопротивления и переосмысления границ английского языка как языка, описывающего опыт эмиграции. В те моменты, когда английский не выдерживает силу наших историй, мы вместо этого отправляем наши истории «домой» устно - и любовь наших семей в конечном итоге преодолевает любой языковой барьер.

№ 234