Я читаю и пишу на английском, но все еще думаю на амхарском.

Ханна Гиоргис

Это очень сложно быть писателем в семье, где объединены различные языки и культуры – моим родные нравится, что я пишу, но пишу не для них.

Первый язык, на котором я училась говорить, под чутким руководством моей бабушки, был амхарский. Официальный язык Эфиопии (второй по сложности семитский язык после арабского) который помогал мне разговаривать с ней, и словно нить связывал меня с моей большой семьей. Мы, разделенные тысячами милями, океанами и странами, но, когда мы окликаем друг друга на амхарском, наша забота и любовь доходит до нас через моря.

Слова формируют мир, который я вижу, повествуют, как я преодолеваю препятствия и как расслабляюсь. Они дают мне комфорт, направление и структуру. Я писала еще до того как познала «писательскую боль», чтобы просто внести смысл во весь этот назойливый шум.

Но являясь рожденной в Америке дочерью эфиопского и эритрийской эмигрантов, я больше знаю английский. Грамматику я чаще буду использовать ту, которую мне преподавали в американской школе, под чутким руководством моих учителей, чтобы мой язык эмигрантки смог лучше вписаться в атмосферу Америки и быть тут своим. Классическую литературу я, как правило, читала в детстве – лучшие рекомендации – те «белые» авторы, для которых английский был утверждением, а не вопросом. Но иногда я все же мечтала на амхарском. Когда мои чувства настолько глубоки и сложны для описания, они всегда находят описание на амхарский манер.

Когда я впервые за 10 лет вернулась в Эфиопию в январе, мой маленький кузен посмотрел на меня глазами полными любви и трепетания. Он сказал мне, что он знал, что я писатель – он видел мои записи на Facebook и прочитал их все. Он остановился на секунду перед тем, как еще раз взглянуть на меня, кроткий виноватый взгляд уже сказал все за себя. Шепчущим голосом он произнес, что прочитал абсолютно все, но при этом, не понимая практически ничего. И в воздухе повисла мысль: ты пишешь на английском, твои произведения не для меня.

Для писателя в диаспоре, выбор данного языка был способом разнообразия. Поэт София Элхило суданско-американская писательница, называла себя «языковым изменником» когда писала на английском, а не на арабском. Кубанско-американский писатель Густаво Перес Фирмат, который писал сразу на английском и испанском языках, говорил в интервью: «У меня есть чувство, что я не так уж хорош ни в одном из них, слова приходят ко мне на обоих языках.»

Я наткнулась на его «Двуязычный блюз», книга – сборник поэм 1995 года, через 10 лет после ее публикации. Как новоиспеченная ученица старшой школ, влюбленная в литературу, но любящая только поэзию, я увидела себя в его задумчивой медитации:

Тот факт, что я

пишу тебе

по-английски

уже фальсифицирует то, что я

хотел тебе сказать.

Моя цель:

как объяснить вам, что я

не принадлежу английскому,

хотя я ничему не принадлежу…

На самом деле, я никогда не знаю, какой язык использовать для объяснения. Английский самый простой; Я использую каждый день. Но английский не тот язык, на котором я люблю. Амхарский густой и сладкий; это занимает время, чтобы слова могли с легкостью литься из моих уст. Но я больше не могу читать или писать на амхарском языке - алфавит, висящий над моей кроватью, играет больше декоративную роль, чем практическую. Тигринья Эритреи полна, и ее трудно зафиксировать. Даже моя мать, чья семья родом из северной части Эфиопии в регионе Тигрей, на границе с Эритреей, не говорит на языке тигринья. Поэтому я нахожусь меж двух миров, пытаясь понять смысл в языке, времени и пространстве.

Меня поддерживают работы художников и писателей, которые внедряют свои самые настоящие «я» в свои произведения на любом языке (языках), к которому они имеют доступ, на любом языке (языках), которые могут понять сложности историй, которые они должны рассказать.

Я видела африканских писателей, которые перепрофилировали колониальные языки, чтобы использовать критику тех режимов, которые принесли эти звуки на их континент, а такие латиноамериканские авторы, как Юно Диас, отказываются использовать испанский, чтобы подчеркнуть свое иностранное происхождение.

Я знаю, что могу обратиться к этим и другим авторам-иммигрантам за моделями сопротивления и переосмысления границ английского языка как языка, документирующего опыт иммигрантов. В те моменты, когда английский не выдерживает силу наших историй, мы вместо этого отправляем нашу работу «домой» устно - и любовь наших семей в конечном итоге выходит за рамки языкового барьера.

№ 47