Сцены из жизни работающей девушки: зарисовка номер 5.

Да ладно! Как это может быть, чтобы ты еще не закончил? Той энергией, что ты затратил за последний час, можно бы обеспечивать электричеством Бирмингем дней шесть – а ты все продолжаешь, обливаясь потом, как в гребаном тропическом лесу?! Я пытаюсь придумать какие‑нибудь ободряющие слова, заставить время идти быстрее, но в конечном счете просто подолгу пялюсь на дальнюю стену, потолок, ковер. Я в совершенстве овладела улыбкой в стиле «да я, в общем‑то, и не против» – я могла бы ее запатентовать. Продавать ее всем остальным известным мне девушкам, занимающимся тем же самым, пока мужчины пыхтят себе дальше.

Эти отношения были на 800 % хуже, чем все, что происходило со мной в сфере секс‑обслуживания.

Нет, по зрелом размышлении я больше не хожу в спортзал с этим бойфрендом, теперь это только кошмарное воспоминание. Забавно, как всякие мелочи вроде упоминания о членстве в спортклубе в собственном резюме всегда заставляют меня думать о нем! Но – для сведения – эти отношения были на 800 % хуже, чем все, что происходило со мной в сфере секс‑обслуживания.

Воскресенье, 31 июля

Это был шикарный отель, не в самом центре Лондона, но и не на отшибе. У меня было немного свободного времени, и я быстренько мысленно просчитала: деньги на такси или время в «трубе»? И выбрала «трубу».

Вестибюль был заполнен мужчинами в костюмах, только‑только вернувшихся с какой‑то конференции. Когда это деловая поездка, пить они начинают рано. Я, лавируя, проплыла мимо них к столу рецепции:

– Здравствуйте, у меня назначена встреча с одним человеком, но, к сожалению, я не знаю, в каком номере он остановился. Не могли бы вы позвонить ему и попросить встретить меня в баре?

– Фамилия?

Я назвала его фамилию.

– А ваша?

Я назвала свое имя. Мужчина за конторкой окинул меня взглядом, оценив все – платье, высокие каблуки, сумочку. Я закатила глаза. Будь я здесь по делу, будь уверен, я не стала бы околачиваться у рецепции, задавая дурацкие вопросы. Это не в моем стиле.

– Это мой дядя, – добавила я ненужную фразу.

– Мгм, – промычал рецепционист, кладя трубку обратно на рычаг. – Он сейчас спустится.

Я отправилась ждать в вестибюль, бездумно перебирая пальцами тяжелые гардины. Почему‑то мне захотелось, даже нужно было, чтобы рецепционист с его недоверчиво выгнутой бровью увидел моего дядю, увидел, как мы похожи друг на друга… Вот только мы не были похожи. Он – темноволосый, с морщинистым лицом, с узкими глазами; волосы у него вьющиеся, и не просто как у любого старого еврея, а мелким бесом, как у африканцев. Таким он выглядел на фотографиях 1970‑х годов, на которых его шевелюра буквально заслоняет от объектива тех, кто стоит рядом с ним.

Чья‑то ладонь легла на мое плечо. Я обернулась, и дядюшка похоронил меня в своих медвежьих объятиях. Он стал круглее, чем мне помнилось, и чуть меньше ростом.

– Давай‑ка добудем что‑нибудь пожевать, – сказал он. – Я уже устал от этого места. – Солнце было еще высоко. – Ох, как же люблю долгое английское лето! Ну, и чем ты теперь занимаешься?

– А, по‑разному, – отмахнулась я. – Ерундой всякой.

Будь на его месте кто‑нибудь другой – и я бы соврала, придумала бы еще какую‑нибудь смехотворную офисную работу. Но мне каким‑то образом стало ясно, что он не будет допытываться, а потому и нет необходимости врать.

Он остановился и взглянул на меня.

– Это здорово, – сказал он. – Ты девочка умная. Только не позволяй всякой ерунде стать всем, что у тебя есть.

Мы отыскали какой‑то паб, и я заказала нам по пиву. Мы сидели на улице (ему казалось, что на улице прохладно, мне – что довольно тепло), разговаривали о себе (его бизнес идет хорошо, одна дочка стала чемпионкой по шахматам, другая перенесла операцию по поводу сколиоза), делились общими воспоминаниями друг о друге (несколько выездов на рыбалку, когда мне было лет двенадцать или около того, когда я единственная сумела поймать хоть какую‑то рыбу), говорили о будущем (я пообещала, что приеду в гости, он – что будет писать).

И он действительно был крут. Даже круче, чем мне помнилось. Когда я была еще маленькой, он принял несколько решений, которые снискали ему дурную славу, но теперь, похоже, все утряслось. Он из мужчины, которого я помнила как человека с незавидными перспективами и множеством проблем, которые надо было решать, превратился в успокоившегося, безмятежного патриарха, у ног которого лежал весь мир. Отъезд из дома имеет значение. Он меняет человека. Да, ты можешь вернуться домой, Томас Вулф, но только глупец будет ожидать, что дом останется прежним[11].