ИНФУЗОРИЯ. СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ. ЕЕ КОМНАТА. — КиберПедия 

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰)...

ИНФУЗОРИЯ. СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЕ. ЕЕ КОМНАТА.



 

Утром в столовой -- сосед слева испуганно шепнул мне:

-- Да ешьте же! На вас смотрят!

Я -- изо всех сил -- улыбнулся. И почувствовал это -- как какую-то

трещину на лице: улыбаюсь -- края трещины разлетаются все шире -- и мне от этого все больнее...

Дальше -- так: едва я успел взять кубик на вилку, как тотчас же вилка

вздрогнула у меня в руке и звякнула о тарелку -- и вздрогнули, зазвенели

столы, стены, посуда, воздух, и снаружи -- какой-то огромный, до неба,

железный круглый гул -- через головы, через дома -- и далеко замер чуть

заметными, мелкими, как на воде, кругами.

Я увидел во мгновение слинявшие, выцветшие лица, застопоренные на

полном ходу рты, замершие в воздухе вилки.

Потом все спуталось, сошло с вековых рельс, все вскочили с мест (не

пропев гимна) -- кое-как, не в такт, дожевывая, давясь, хватались друг за

друга: "Что? Что случилось? Что?" И -- беспорядочные осколки некогда

стройной великой Машины -- все посыпались вниз, к лифтам -- по лестнице -- ступени -- топот -- обрывки слов -- как клочья разорванного и взвихренного ветром письма...

Так же сыпались изо всех соседних домов, и через минуту проспект -- как

капля воды под микроскопом: запертые в стеклянно-прозрачной капле инфузории растерянно мечутся вбок, вверх, вниз.

-- Ага, -- чей-то торжествующий голос -- передо мною затылок и

нацеленный в небо палец -- очень отчетливо помню желто-розовый ноготь и внизу ногтя -- белый, как вылезающий из-за горизонта, полумесяц. И это как компас: сотни глаз, следуя за этим пальцем, повернулись к небу.

Там, спасаясь от какой-то невидимой погони, мчались, давили,

перепрыгивали друг через друга тучи -- и окрашенные тучами темные аэро Хранителей с свисающими черными хоботами труб -- и еще дальше -- там, на западе, что-то похожее -- --

Сперва никто не понимал, что это -- не понимал даже и я, кому (к

несчастью) было открыто больше, чем всем другим. Это было похоже на огромный рой черных аэро: где-то в невероятной высоте -- еле заметные быстрые точки. Все ближе; сверху хриплые, гортанные капли -- наконец, над головами у нас птицы. Острыми, черными, пронзительными, падающими треугольниками заполнили небо, бурей сбивало их вниз, они садились на купола, на крыши, на столбы, на балконы.

-- Ага-а, -- торжествующий затылок повернулся -- я увидел того,

исподлобного. Но в нем теперь осталось от прежнего только одно какое-то

заглавие, он как-то весь вылез из этого вечного своего подлобья, и на лице у

него -- около глаз, около губ -- пучками волос росли лучи, он улыбался.



-- Вы понимаете, -- сквозь свист ветра, крыльев, карканье, -- крикнул

он мне. -- Вы понимаете: Стену -- Стену взорвали! По-ни-ма-ете?

Мимоходом, где-то на заднем плане, мелькающие фигуры -- головы вытянуты -- бегут скорее внутрь, в дома. Посредине мостовой -- быстрая и все-таки будто медленная (от тяжести) лавина оперированных, шагающих туда – на запад.

...Волосатые пучки лучей около губ, глаз. Я схватил его за руку:

-- Слушайте: где она -- где I? Там, за Стеной -- или... Мне нужно --

слышите? Сейчас же, я не могу...

-- Здесь, -- крикнул он мне пьяно, весело -- крепкие, желтые зубы... --

Здесь она, в городе, действует. Ого -- мы действуем!

Кто -- мы? Кто -- я?

Около него -- было с полсотни таких же, как он -- вылезших из своих

темных подлобий, громких, веселых, крепкозубых. Глотая раскрытыми ртами бурю, помахивая такими на вид смирными и нестрашными электрокуторами (где они их достали?), -- они двинулись туда же, на запад, за оперированными, но в обход -- параллельным, 48-м проспектом...

Я спотыкался о тугие, свитые из ветра канаты и бежал к ней. Зачем? Не

знаю. Я спотыкался, пустые улицы, чужой, дикий город, неумолчный,

торжествующий птичий гам, светопреставление. Сквозь стекло стен -- в

нескольких домах я видел (врезалось): женские и мужские нумера бесстыдно совокуплялись -- даже не спустивши штор, без всяких талонов, среди бела дня...

Дом -- ее дом. Открытая настежь, растерянная дверь. Внизу, за

контрольным столиком -- пусто. Лифт застрял посередине шахты. Задыхаясь, я побежал наверх по бесконечной лестнице. Коридор. Быстро -- как колесные спицы -- цифры на дверях: 320, 326, 330... I-330, да!

И сквозь стеклянную дверь: все в комнате рассыпано, перевернуто,

скомкано. Впопыхах опрокинутый стул -- ничком, всеми четырьмя ногами вверх -- как издохшая скотина. Кровать -- как-то нелепо, наискось отодвинутая от стены. На полу -- осыпавшиеся, затоптанные лепестки розовых талонов.



Я нагнулся, поднял один, другой, третий: на всех было Д-503 -- на всех

был я -- капля меня, расплавленного, переплеснувшего через край. И это все,

что осталось...

Почему-то нельзя было, чтобы они так вот, на полу, и чтобы по ним

ходили. Я захватил еще горсть, положил на стол, разгладил осторожно,

взглянул -- и... засмеялся.

Раньше я этого не знал -- теперь знаю, и вы это знаете: смех бывает

разного цвета. Это -- только далекое эхо взрыва внутри вас: может быть --

это праздничные, красные, синие, золотые ракеты, может быть -- взлетели

вверх клочья человеческого тела...

На талонах мелькнуло совершенно незнакомое мне имя. Цифр я не запомнил -- только букву: Ф. Я смахнул все талоны со стола на пол, наступил на них -- на себя каблуком -- вот так, так -- и вышел...

Сидел в коридоре на подоконнике против двери -- все чего-то ждал, тупо,

долго. Слева зашлепали шаги. Старик: лицо -- как проколотый, пустой, осевший складками пузырь -- и из прокола еще сочится что-то прозрачное, медленно стекает вниз. Медленно, смутно понял: слезы. И только когда старик был уже далеко -- я спохватился и окликнул его:

-- Послушайте -- послушайте, вы не знаете: нумер I-330..

Старик обернулся, отчаянно махнул рукой и заковылял дальше...

В сумерках я вернулся к себе, домой. На западе небо каждую секунду

стискивалось бледно-синей судорогой -- и оттуда глухой, закутанный гул.

Крыши усыпаны черными потухшими головешками: птицы. Я лег на кровать -- и тотчас же зверем навалился, придушил меня сон...

 

Запись 38-я.

 

 

Конспект:

(НЕ ЗНАЮ, КАКОЙ. МОЖЕТ БЫТЬ, ВЕСЬ КОНСПЕКТ -- ОДНО: БРОШЕННАЯ

ПАПИРОСКА.)

 

Очнулся -- яркий свет, глядеть больно. Зажмурил глаза. В голове --

какой-то едучий синий дымок, все в тумане, И сквозь туман:

"Но ведь я не зажигал свет -- как же..."

Я вскочил -- за столом, подперев рукою подбородок, с усмешкой глядела

на меня I...

За тем же самым столом я пишу сейчас. Уже позади эти десять --

пятнадцать минут, жестоко скрученных в самую тугую пружину. А мне кажется, что вот только сейчас закрылась за ней дверь, и еще можно догнать ее, схватить за руки -- и, может быть, она засмеется и скажет...

I сидела за столом. Я кинулся к ней.

-- Ты, ты! Я был -- я видел твою комнату -- я думал, ты -- --

Но на полдороге наткнулся на острые, неподвижные копья ресниц,

остановился. Вспомнил: так же она взглянула на меня тогда, на "[Интеграле]". И вот надо сейчас же все, в одну секунду, суметь сказать ей -- так, чтобы поверила -- иначе уж никогда...

-- Слушай, I, -- я должен... я должен тебе все... Нет, нет, я сейчас --

я только выпью воды...

Во рту -- сухо, все как обложено промокательной бумагой. Я наливал воду

-- и не могу: поставил стакан на стол и крепко взялся за графин обеими

руками.

Теперь я увидел: синий дымок -- это от папиросы. -- Она поднесла к

губам, втянула, жадно проглотила дым -- так же, как я воду, и сказала:

-- Не надо. Молчи. Все равно -- ты видишь: я все-таки пришла. Там,

внизу -- меня ждут. И ты хочешь, чтоб эти наши последние минуты...

Она швырнула папиросу на пол, вся перевесилась через ручку кресла назад (там в стене кнопка, и ее трудно достать) -- и мне запомнилось, как покачнулось кресло и поднялись от пола две его ножки. Потом упали шторы.

Подошла, обхватила крепко. Ее колени сквозь платье -- медленный,

нежный, теплый, обволакивающий все яд...

И вдруг... Бывает: уж весь окунулся в сладкий и теплый сон -- вдруг

что-то прокололо, вздрагиваешь, и опять глаза широко раскрыты... Так сейчас: на полу в ее комнате затоптанные розовые талоны. и на одном: буква Ф и какие-то цифры... Во мне они -- сцепились в один клубок, и я даже сейчас не могу сказать, что это было за чувство, но я стиснул ее так, что она от боли вскрикнула...

Еще одна минута -- из этих десяти или пятнадцати, на ярко-белой подушке

-- закинутая назад с полузакрытыми глазами голова; острая, сладкая полоска зубов. И это все время неотвязно, нелепо, мучительно напоминает мне о чем-то, о чем нельзя, о чем сейчас -- не надо. И я все нежнее, все жесточе сжимаю ее -- все ярче синие пятна от моих пальцев...

Она сказала (не открывая глаз -- это я заметил) :

-- Говорят, ты вчера был у Благодетеля? Это правда?

-- Да, правда.

И тогда глаза распахнулись -- и я с наслаждением смотрел, как быстро

бледнело, стиралось, исчезало ее лицо: одни глаза.

Я рассказал ей все. И только -- не знаю почему... нет, неправда, знаю

-- только об одном промолчал -- о том, что Он говорил в самом конце, о том,

что я им был нужен только...

Постепенно, как фотографический снимок в проявителе, выступило ее лицо: щеки, белая полоска зубов, губы. Встала, подошла к зеркальной двери шкафа.

Опять сухо во рту. Я налил себе воды, но пить было противно -- поставил

стакан на стол и спросил:

-- Ты за этим и приходила -- потому что тебе нужно было узнать?

Из зеркала на меня -- острый, насмешливый треугольник бровей,

приподнятых вверх, к вискам. Она обернулась что-то сказать мне, но ничего не сказала.

Не нужно. Я знаю.

Проститься с ней? Я двинул свои -- чужие -- ноги, задел стул -- он упал

ничком, мертвый, как там -- у нее в комнате. Губы у нее были холодные --

когда-то такой же холодный был пол вот здесь, в моей комнате возле кровати.

А когда ушла -- я сел на пол, нагнулся над брошенной ее папиросой, --

Я не могу больше писать -- я не хочу больше!

 

Запись 39-я.

Конспект:

КОНЕЦ.

 

Все это было как последняя крупинка соли, брошенная в насыщенный

раствор: быстро, колючась иглами, поползли кристаллы, отвердели, застыли. И мне было ясно: все решено -- и завтра утром я сделаю это. Было это то же самое, что убить себя -- но, может быть, только тогда я и воскресну. Потому что ведь только убитое и может воскреснуть.

На западе, ежесекундно в синей судороге содрогалось небо. Голова у меня

горела и стучала. Так я просидел всю ночь и заснул только часов в семь утра,

когда тьма уже втянулась, зазеленела и стали видны усеянные птицами

кровли...

Проснулся: уже десять (звонка сегодня, очевидно, не было). На столе --

еще со вчерашнего -- стоял стакан с водой. Я жадно выглотал воду и побежал: мне надо было все это скорее, как можно скорее.

Небо -- пустынное, голубое, дотла выеденное бурей. Колючие углы теней,

все вырезано из синего осеннего воздуха -- тонкое -- страшно притронуться:

сейчас же хрупнет, разлетится стеклянной пылью. И такое -- во мне: нельзя

думать, не надо думать. не надо думать, иначе -- --

И я не думал, даже, может быть, не видел по-настоящему, а только

регистрировал. Вот на мостовой -- откуда-то ветки, листья на них зеленые,

янтарные, малиновые. Вот наверху -- перекрещиваясь, мечутся птицы и аэро. Вот -- головы, раскрытые рты, руки машут ветками. Должно быть, все это орет, каркает, жужжит...

Потом -- пустые, как выметенные какой-то чумой, улицы. Помню:

споткнулся обо что-то нестерпимо мягкое, податливое и все-таки неподвижное. Нагнулся: труп. Он лежал на спине, раздвинув согнутые ноги, как женщина. Лицо...

Я узнал толстые, негрские и как будто даже сейчас еще брызжущие смехом губы. Крепко зажмуривши глаза, он смеялся мне в лицо. Секунда -- я перешагнул через него и побежал -- потому что я уже не мог, мне надо было сделать все скорее, иначе -- я чувствовал -- сломаюсь, прогнусь, как перегруженный рельс...

К счастью -- это было уже в двадцати шагах, уже вывеска -- золотые

буквы "Бюро Хранителей". На пороге я остановился, хлебнул воздуху, сколько мог -- и вошел.

Внутри, в коридоре -- бесконечной цепью, в затылок, стояли нумера, с

листками, с толстыми тетрадками в руках. Медленно подвигались на шаг, на два -- и опять останавливались.

Я заметался вдоль цепи, голова расскакивалась, я хватал их за рукава, я

молил их -- как больной молит дать ему скорее чего-нибудь такого, что

секундной острейшей мукой сразу перерубило бы все.

Какая-то женщина, туго перетянутая поясом поверх юнифы, отчетливо

выпячены два седалищных полушара, и она все время поводила ими по сторонам, как будто именно там у нее были глаза. Она фыркнула на меня:

-- У него живот болит! Проводите его в уборную -- вон, вторая дверь

направо...

И на меня -- смех: и от этого смеха что-то к горлу, и я сейчас закричу

или... или...

Вдруг сзади кто-то схватил меня за локоть. Я обернулся: прозрачные,

крылатые уши. Но они были не розовые, как обыкновенно, а пунцовые: кадык на шее ерзал -- вот-вот прорвет тонкий чехол.

-- Зачем вы здесь? -- спросил он, быстро ввинчиваясь в меня.

Я так и вцепился в него:

-- Скорее -- к вам в кабинет... Я должен все -- сейчас же! Это хорошо,

что именно вам... Это может быть ужасно, что именно вам, но это хорошо, это хорошо...

Он тоже знал [ее], и от этого мне было еще мучительней, но, может быть,

он тоже вздрогнет, когда услышит, и мы будем убивать уже вдвоем, я не буду один в эту последнюю мою секунду...

Захлопнулась дверь. Помню: внизу под дверью прицепилась какая-то

бумажка и заскребла на полу, когда дверь закрывалась, а потом, как колпаком, накрыло какой-то особенной, безвоздушной тишиной. Если бы он сказал хоть одно слово -- все равно какое -- самое пустяковое слово, я бы все сдвинул сразу. Но он молчал.

И, весь напрягшись до того, что загудело в ушах, -- я сказал (не

глядя):

-- Мне кажется -- я всегда ее ненавидел, с самого начала. Я боролся...

А впрочем -- нет, нет, не верьте мне: я мог и не хотел спастись, я хотел

погибнуть, это было мне дороже всего... то есть не погибнуть, а чтобы она...

И даже сейчас -- даже сейчас, когда я уже все знаю... Вы знаете, вы знаете,

что меня вызывал Благодетель?

-- Да, знаю.

-- Но то, что Он сказал мне... Поймите же -- это вот все равно, как

если сейчас выдернуть из-под вас пол -- и вы со всем, что вот тут на столе

-- с бумагой, чернилами... чернила выплеснутся -- и все в кляксу...

-- Дальше, дальше! И торопитесь. Там ждут другие.

И тогда я -- захлебываясь, путаясь -- все, что было, все, что записано

здесь. О себе настоящем и о себе лохматом, и то, что она сказала тогда о

моих руках -- да, именно с этого все и началось, -- и как я тогда не хотел

исполнить свой долг, и как обманывал себя, и как она достала подложные

удостоверения, и как я ржавел день ото дня, и коридоры внизу, и как там --

за Стеною...

Все это -- несуразными комьями, клочьями -- я захлебывался, слов не

хватало. Кривые, двояко-изогнутые губы с усмешкой пододвигали ко мне нужные слова -- я благодарно кивал: да, да... И вот (что же это?) -- вот уже говорит за меня он, а я только слушаю: "Да, а потом... Так именно и было, а, да!"

Я чувствую, как от эфира -- начинает холодеть вот тут, вокруг ворота, и

с трудом спрашиваю:

-- Но как же -- но этого вы ниоткуда не могли...

У него усмешка -- молча -- все кривее... И затем:

-- А знаете -- вы хотели кой-что от меня утаить, вот вы перечислили

всех, кого заметили там за Стеной, но одного забыли. Вы говорите -- нет? А

не помните ли вы, что там мельком, на секунду, -- вы видели там... меня? Да,

да: меня.

Пауза.

И вдруг -- мне молнийно, до головы, бесстыдно ясно: он -- он тоже их...

И весь я, все мои муки, все то, что я, изнемогая, из последних сил принес

сюда, как подвиг -- все это только смешно, как древний анекдот об Аврааме и Исааке. Авраам -- весь в холодном поту -- уже замахнулся ножом над своим сыном -- над собою -- вдруг сверху голос: "Не стоит! Я пошутил..."

Не отрывая глаз от кривеющей все больше усмешки, я уперся руками о край стола, медленно, медленно вместе с креслом отъехал, потом сразу -- себя всего -- схватил в охапку -- и мимо криков, ступеней, ртов -- опрометью.

Не помню, как я очутился внизу, в одной из общественных уборных при

станции подземной дороги. Там, наверху, все гибло, рушилась величайшая и разумнейшая во всей истории цивилизация, а здесь -- по чьей-то иронии – все оставалось прежним, прекрасным. И подумать: все это -- осуждено, все это зарастет травой, обо всем этом -- будут только "мифы"...

Я громко застонал. И в тот же момент чувствую -- кто-то ласково

поглаживает меня по плечу.

Это был мой сосед, занимавший сиденье слева. Лоб -- огромная лысая

парабола, на лбу желтые неразборчивые строки морщин. И эти строки обо мне.

-- Я вас понимаю, вполне понимаю, -- сказал он. -- Но все-таки

успокойтесь: не надо. Все это вернется, неминуемо вернется. Важно только,

чтобы все узнали о моем открытии. Я говорю об этом вам первому: я вычислил,

что бесконечности нет!

Я дико посмотрел на него.

-- Да, да, говорю вам: бесконечности нет. Если мир бесконечен, то

средняя плотность материи в нем должна быть равна нулю. А так как она не нуль -- это мы знаем, -- то, следовательно, Вселенная -- конечна, она

сферической формы и квадрат вселенского радиуса, у^2 = средней плотности, умноженной на... Вот мне только и надо -- подсчитать числовой коэффициент, и тогда... Вы понимаете: все конечно, все просто, все -- вычислимо; и тогда мы победим философски, -- понимаете? А вы, уважаемый, мешаете мне закончить вычисление, вы -- кричите...

Не знаю, чем я больше был потрясен: его открытием или его твердостью в

этот апокалипсический час: в руках у него (я увидел это только теперь) была

записная книжка и логарифмический циферблат. И я понял: если даже все погибнет, мой долг (перед вами, мои неведомые, любимые) -- оставить свои записки в законченном виде.

Я попросил у него бумагу -- и здесь я записал эти последние строки...

Я хотел уже поставить точку -- так, как древние ставили крест над

ямами, куда они сваливали мертвых, но вдруг карандаш затрясся и выпал у меня из пальцев...

-- Слушайте, -- дергал я соседа. -- Да слушайте же, говорю вам! Вы

должны -- вы должны мне ответить: а там, где кончается ваша конечная

Вселенная? Что там -- дальше?

Ответить он не успел; сверху -- по ступеням -- топот -- --

 

Запись 40-я.

Конспект:

ФАКТЫ. КОЛОКОЛ. Я УВЕРЕН.

 

День. Ясно. Барометр 760.

Неужели я, Д-503, написал эти двести двадцать страниц? Неужели я

когда-нибудь чувствовал -- или воображал, что чувствую это?

Почерк -- мой. И дальше -- тот же самый почерк, но -- к счастью, только

почерк. Никакого бреда, никаких нелепых метафор, никаких чувств: только факты. Потому что я здоров, я совершенно, абсолютно здоров. Я улыбаюсь – я не могу не улыбаться: из головы вытащили какую-то занозу, в голове легко, пусто. Точнее: не пусто, но нет ничего постороннего, мешающего улыбаться (улыбка -- есть нормальное состояние нормального человека).

Факты -- таковы. В тот вечер моего соседа, открывшего конечность

Вселенной, и меня, и всех, кто был с нами -- взяли в ближайший аудиториум (нумер аудиториума -- почему-то знакомый: 112). Здесь мы были привязаны к столам и подвергнуты Великой Операции.

На другой день я, Д-503, явился к Благодетелю и рассказал ему все, что

мне было известно о врагах счастья. Почему раньше это могло мне казаться трудным? Непонятно. Единственное объяснение: прежняя моя болезнь (душа).

Вечером в тот же день -- за одним столом с Ним, с Благодетелем -- я

сидел (впервые) в знаменитой Газовой Комнате. Привели ту женщину. В моем присутствии она должна была дать свои показания. Эта женщина упорно молчала и улыбалась. Я заметил, что у ней острые и очень белые зубы и что это красиво.

Затем ее ввели под Колокол. У нее стало очень белое лицо, а так как

глаза у нее темные и большие -- то это было очень красиво. Когда из-под

Колокола стали выкачивать воздух -- она откинула голову, полузакрыла глаза, губы стиснуты -- это напомнило мне что-то. Она смотрела на меня, крепко вцепившись в ручки кресла, -- смотрела, пока глаза совсем не закрылись. Тогда ее вытащили, с помощью электродов быстро привели в себя и снова посадили под Колокол. Так повторялось три раза -- и она все-таки не сказала ни слова. Другие, приведенные вместе с этой женщиной, оказались честнее: многие из них стали говорить с первого же раза. Завтра они все взойдут по ступеням Машины Благодетеля.

Откладывать нельзя -- потому что в западных кварталах -- все еще хаос,

рев, трупы, звери и -- к сожалению -- значительное количество нумеров,

изменивших разуму.

Но на поперечном, 40-м проспекте удалось сконструировать временную Стену из высоковольтных волн. И я надеюсь -- мы победим. Больше: я уверен -- мы победим. Потому что разум должен победить.

 

1920

 

 

 






Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ - конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой...

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Индивидуальные и групповые автопоилки: для животных. Схемы и конструкции...





© cyberpedia.su 2017-2020 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.028 с.