А от реальных психологических предпосылок, возникающих

В данных обстоятельствах.

Все без исключения критики, откликнувшиеся на спектакль,

отмечали, что ≪Товстоногов пошел на своего рода психологическую

Адаптацию грибоедовского текста не потому, что текст

Этот в чем-то устарел, а потому, что живое в нем оказалось отодвинутым

куда-то на второй план исполнительской традицией и

истолковательской привычкой≫.1

Удивительной была новизна и абсолютная логичность интонации

Актеров этого спектакля, неподдельность внутреннего

Психологического строя их чувств. Чацкий С. Юрского действительно

Любил Софью —Т. Доронину. Он влетал на сцену не

Как пылкий театральный любовник, а как человек, который донельзя

Стосковался, которому нужно скорее, немедленно увидеть

Софью. Сколько раз мы видели, как из самых добрых академических

Намерений в этом, да и других случаях исполнители

Роли Чацкого старались нам показать, как они любят Софью,

Продемонстрировать свое чувство. С. Юрский не демонстрировал,

А действительно любил.

Сразу после слов ≪К вам Александр Адреич Чацкий≫, наступая

На реплику слуги, появлялся Чацкий, сбрасывал торопливо

Шубу и бежал в знакомую комнату Софьи. Режиссер подчеркивал

Его стремительность, оттягивал во времени миг его

Встречи с Софьей: навстречу Чацкому шло движение сценического

Круга, и он как бы пробегал гостиную, какие-то другие

Покои фамусовского дома, пока, наконец, не попадал в комнату

Софьи.

Софья (Т. Доронина) страстно любила Молчалина (К. Лавр

О в а) —сдержанного, сильного, с четкими чертами лица. Не

С. Ц и м б а л. Разные театральные времена. Л., 1969, с. 137.

86

Жеманная девица, неизвестно почему музицирующая по ночам

С молодым человеком, а натура по-своему сильная и готовая

Идти до конца. Взгляд Софьи на Молчалина, играющего на

Флейте, неотрывный и долгий, выдавал ее чувство в первые же

Минуты спектакля. Тут зарождалась трагедия Чацкого, которого

Не только разлюбили, не только обманули его чувство (это

Он бы еще п е р е ж и л),—его предали. Предали его идеалы.

С. Юрский отчетливо доносил до нашего сознания, что Чацкий,

Для которого любовь к Софье была неотрывной частью его

Жизни, его духовного мира, его мечтаний, постепенно постигает

Глубину пропасти между ним и миром Софьи и Молчалина.

В сценах с Фамусовым и Скалозубом, и особенно в сцене

С Платоном Михайловичем он уже ясно понимал, что здесь его

Никто не ждет и никто не услышит. В опустившемся, покорном

Платоне он вдруг увидел возможную свою участь, увидел в тем

Более резком свете, что Платон был когда-то его другом.

Пылкость Чацкого уступала место сарказму, насмешливость

Становилась гневной, язвительность —беспощадной. Стремительный

Ритм внутренней жизни Чацкого замедлялся, впустую

Уходили его силы, острые, точные и язвительные характеристики

Повисали в воздухе. Горе от у м а...

Режиссер сильнейшим сценическим приемом, восходящим

к спектаклю Мейерхольда ≪Горе уму≫, усиливал тему трагического

Одиночества Чацкого: в сцене бала он, обращаясь к залу,

горестно и устало говорит свой монолог (≪В той комнате незначащая

встреча: французик из Бордо...≫), поворачивается — и мы вместе с ним видим ж у т к у ю толпу масок. Это персонажи

Спектакля с уродливыми, сплющенными, вытянутыми, деформированными

Лицами. М а с к и возникали и в конце спектакля, после

Последнего монолога героя.

Чацкий, потрясенный этим днем, в течение которого успели

Рухнуть все надежды, разбиться любовь, а будущее предстало

В мрачном свете, когда от юношеского чувства единства со всем

Миром добра он пришел к полному одиночеству,—юноша Чацкий

падал в обморок. Придя в себя, он тихо просил: ≪Карету

мне, карету...≫

Этот момент спектакля был едва ли не самым спорным

В трактовке, предложенной режиссером и актером. Товстоногова

Упрекали, что он лишил Чацкого героической сути, сделал

Слабым настолько, что тот падает в обморок, и что, сделав Чацкого

Таким, он лишил комедию Грибоедова ее общественной содержательности.

Упрек был серьезным, ибо опирался в своих

Аргументах на прочную сценическую и литературоведческую

Традицию, на исторические параллели Чацкого с декабристами.

Все это, разумеется, трудно было отбросить.

Товстоногов сознательно нарушал традиции сценического

Воплощения прославленной комедии, ибо полагал, что в старых

Театральных одеждах никто не узнает ни жизни, которая здесь

87