Толя сел в него, и машина помчалась к городу.

Ничего у него не получается со сбором экипажа! Не так, видно, надо предлагать и уговаривать...

Теперь оставалась Леночка. С какой стороны подступиться к ней?

Автолёт подвёз Толю к дому. Он вылез, взял себя в руки и пошёл к ней.

Поднялся на лифте на её этаж, с бьющимся серд­цем нажал у двери золотистую кнопку — у каждого члена семьи была своя кнопка, — и на маленьком щитке зажёгся золотой огонёк. Это означало: входи, Леночка дома и ждёт тебя...

Толя давно не был у неё. С тех самых пор, когда они год назад всем двором ездили к старому чёрному Вулкану собирать камешки. Ребята босиком бродили у берега, и среди них, нагнувшись, по щиколотку в воде, — Леночка. Ветер раскидывал её волосы, закрывал лицо, и она отводила их руками, чтоб ви­деть усеянный галькой берег и синее море. Толя на­шёл редкостный прозрачный агат с волнистым дымчатым рисунком — даже с других планет редко привозят грузовые звездолеты такие камешки! — и подбежал к девочке: «Лен, посмотри!» — «Какой прекрасный! — вскрикнула она. — Где ты его на­шёл? Как же тебе везёт!» — «Возьми, возьми, если нравится...» Леночка благодарно посмотрела на не­то, взяла агат мокрыми от морских брызг пальцами, покатала по ладошке, любуясь им, и пошла дальше, тоненькая, лёгкая, с рвущимися на ветру воло­сами.

Огонёк на щитке всё приглашал его войти, а То­ля стоял, стоял и, наконец, глотнув воздуха, шагнул через порог.

— А, Толя! Как я рада, что ты пришел! — Ле­ночка забегала, запрыгала по комнате. — У меня счастье, большущее счастье! Элька, моя подружка по балетной группе, сказала мне по секрету, что наш балетмейстер, кажется, остановился на мне, и я бу­ду танцевать главную роль в спектакле!

— П-ппоздравляю... — Толя проглотил слюну.— Я х-хотел спросить у тебя...

— Пожалуйста! Спрашивай! Хоть тысячу вопро­сов! Как всё прекрасно сложилось! Мне так нравит­ся там! И огромная сцена, и яркие декорации, и му­зыка,.. И там так хорошо, так легко танцуется!

Толя моргнул ресницами и уставился в её левое ухо.

— Хочешь, покажу тебе на моих балеринах весь спектакль?

Леночка кинулась к желтой коробке, стоявшей на полке: в ней был набор маленьких танцовщиц с электронно-кибернетическим устройством, и они выполняли множество сложных программ. Толя знал, что у Леночки было много разных наборов и она могла часами наблюдать работу крошечных, почти живых фигурок.

— Лен, не надо... — пробормотал Толя.— А ты...

— Что я? — Леночка спрятала коробку. — Ну что ты хочешь спросить? Спрашивай! Смелей! Как всё удачно получилось! Ну, хочешь, я сама сейчас станцую тебе самое начало?

— Не надо... Спасибо... Прости... Мне пора... Мне давно пора...

Толя выбежал из комнаты.

Колесникова он разыскал во дворе: тот возился в двигателе своей машины, стоявшей у гаража, и лоб его был деловито хмур.

— Как дела? — спросил он.

— Никак.

— Плохо, значит, говорил с ними. А я уж думал, ты... Мямлил, видно.

— Да нет, не мямлил.

— Слушай, Звездин, — сказал Колесников, — и это ты хочешь далеко улететь? Туда летают люди с железными нервами. Придётся мне за это дело взяться.

— А что ты им скажешь? — спросил Толя.

— Сам не знаю ещё... Сегодня, говоришь, его отец заканчивает картину?

— Да.

— Я пошёл, всего! — Колесников отвернулся от Толи и, словно у них и не было тайного сговора о космическом полёте и они даже не были приятеля­ми, ушёл в гараж.

Глава 6

ТРЕТИЙ ЧЛЕН ЭКИПАЖА

Между тем красного автолёта с нетерпением ждала вся Алькина семья. Из окон его квартиры чуть не каждую минуту высовывались головы его братьев и сестер: вот-вот должен был приехать их отец вместе с Алькой.

Через несколько минут дети художника шумной гурьбой высыпали из подъезда в ярких платьях и костюмчиках, с блестящими пуговками и лентами в волосах и стали бегать и прыгать во дворе, время от времени посматривая на ворота.. Однако не только они поджидали художника. Видно, многие в доме узнали о скором приезде Андрея Михайло­вича и хотели увидеть его последнюю работу; и де­ти, и бабушки, и дедушки — все, кто был не на работе, кучками толпились во дворе, горячо обсуж­дая какие-то свои проблемы.

Между группками ребят и взрослых одиноко рас­хаживал Колесников.

Неожиданно смех и крики замерли: во двор стре­мительно влетел красный автолёт.

Когда Толя выскочил из подъезда, автолёт обсту­пили со всех сторон жильцы дома, и Андрей Михай­лович с Алькой вылезли из него. Художник, увидев столько народу, покачал головой и сказал Альке:

— Столпотворение! Надо б и другие картины показать, а не только последнюю.

— Покажите, покажите! — раздались голоса.

— Хоть на минутку!

— На сколько угодно! — Художник с радостным удивлением оглядел жильцов. — Аля, мчись домой, тащи... ну конечно, не самые худшие...

Алька побежал домой и через несколько минут принёс большую стопку картин — тонких листов прочного лёгкого металла, на которых художник, как и его знаменитый учитель Астров, писал веч­ными, несмываемыми и не выгорающими на солнце красками. Андрей Михайлович ещё раз оглядел жильцов, улыбнулся. И меткие чёрные глаза его, и острая неуступчивая бородка, и даже крупный загорелый лоб в тонких морщинках — всё улыбалось в нём.

Андрей Михайлович сказал:

— Пожалуйста, только, умоляю вас, с последней картиной будьте осторожней — не просохла... Алик, расставь листы на скамейках и у деревьев... Спаси­бо, конечно, за такую встречу, но ничего особенного, уверяю вас... — И, смущённый таким неожиданным интересом соседей к своей работе, художник быстро скрылся в подъезде.

«Какой молодец, — подумал Толя, — такой и Альку пустил бы, если б тот хорошенько попросил, не только в глубину моря, но и в любую точку Все­ленной... Однако надо помочь Альке...»

Толя взял из его рук несколько листов, скреп­лённых специальными узкими полосками, и пошёл через толпу к скамейкам; Алька же нырнул в ма­шину и — с сияющим лицом, осторожно держа ла­донями за края, — понёс к деревьям большой лист, сверкающий ещё не высохшими, густо наложенны­ми красками. Толя расставил картины на скамей­ках, и Алька прислонил лист к стволу платана.

Люди отхлынули от картин, чтоб получше рас­смотреть их па некотором расстоянии, и почти тот­час послышались возгласы удивления. И чем дольше смотрели люди на картины, тем громче ахали, тем глубже и сосредоточенней молчали. А кое-какие старушки, которым давно перевалило за сто, выти­рали глаза краешками платков.

Был тут и Жора, он тоже смотрел на картины, и на толстых, добродушных губах его блуждала улыбка, и относилась она, видно, к публике, с таким вниманием разглядывавшей картины... Неужели ему не нравятся?