Сегодня с утра визиты. Какие-то председатели разных ферейнов и обществ. Что будет далее – не знаю.

Сегодня вечером спектакль гала в честь русских гостей,- так гласит афиша.

 

Опять будем играть роль царей.

Спал хорошо и бодр.

 

 

Целую. Твой Костя

 

 

Прошу Лидию Егоровну прочитать всем нашим это письмо, сообщить его Ольге Тимофеевне и Сереже Мамонтову и сохранить письмо для меня.

235*. В. Я. Брюсову

 

Воскресенье

Май (до 15-го) 1906

Москва

 

 

Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

 

Функции бывшей студии возрождаются в Художественном театре. Хотелось бы очень заинтересовать Вас этим делом и воспользоваться Вашими советами¹.

Я был бы очень счастлив видеть Вас завтра у себя (Каретный ряд, д. Маркова, против театра "Эрмитаж", вход с улицы) около 8 час. вечера.

 

Соберется кое-кто из лиц, интересующихся новым направлением в нашем искусстве.

С почтением

К. Алексеев

 

 

236*. Вл. И. Немировичу-Данченко

 

 

Сентябрь (до 26-го) 1906  

Москва

 

 

Дорогой и милый Владимир Иванович!

В теперешнее время нельзя ссориться. Простите меня.

 

Я, больше чем кто-либо, ненавижу в себе тот тон, который я не сдержал в себе вчера. Он оскорбляет и унижает прежде всего – меня.

Я искренно раскаиваюсь и еще раз извиняюсь.

 

У меня две причины, смягчающие мою вину.

Первая.  Нельзя после самого трудного акта вызывать на объяснения артиста, у которого нервы превратились в мочалу.

 

Вторая.  Я не могу примириться со всякой оплошностью или нерыцарским поступком театра. Когда мне бранят театр чужие люди, а я знаю, что они правы, и не могу заставить их молчать или обличить их во лжи,- я страдаю больше, чем кто-нибудь Другой, так как мне особенно важно, чтоб наш театр был не только художественным, но и в высокой степени культурным и корректным. Без этого он теряет половину цены для меня.

Когда мне кажется, что Вы в качестве директора делаете ошибку, я страдаю самым настоящим образом и не сплю ночей напролет и злюсь на Вас больше, чем на кого бы то ни было другого. Что это, признак любви или недоброго чувства?

 

Отвечу Вашим же примером: "Мать, которая бьет своего ребенка, сунувшегося под трамвай, выказывает высшую степень любви, а не ненависти".

Я Вас люблю, как очень немногих, и потому часто бываю слишком требователен, так как мы с Вами встречаемся только в деле, где слишком много поводов для столкновений.

 

Простите, но не истолковывайте мою нервность неправильно. Обнимаю и извиняюсь. Очень бы хотел, чтоб это письмо прочли те, кто были вчера свидетелями злосчастной сцены.

Ваш К. Алексеев  

 

 

Плохо пишу, но и сегодня виноват второй акт "Горя от ума".

 

237*. В. В. Котляревской

Начало октября 1906  

Москва

 

 

Дорогая Вера Васильевна!

 

Единственное время для переписки с друзьями – это антракты между актами во время спектакля. Простите за бумагу и почерк. Дюма сказал: "Когда все ругают, это еще не значит, что плохо. Когда все хвалят – это, наверно, банально. Когда одни ругают, а другие хвалят – это успех". Пресса вся поголовно ругает, публика в спорах доходит до драки. Значит – успех. Сборы [спектакль] делает полные по 5 раз в неделю. Мы сами считаем постановку весьма удачной, хотя, конечно, нельзя требовать, чтоб на все 30 ролей были в труппе подходящие исполнители. Я играю роль с удовольствием, хотя не люблю ее¹, но выхожу перед публикой с омерзением. Вы не можете себе представить, с каким злорадством и недружелюбным чувством относится к нам московская публика после заграничной поездки и успехов. Этот неожиданный результат – чисто московский. Очень маленькая группа гордится нами. Вся остальная масса жирных тел и душ ненавидит за успех и с иронией называет "иностранцами". Пресса не поддается описанию. Она нагла, нахальна и лжива до цинизма. Чтоб сильнее оклеветать, она чуть не вторгается в частную жизнь. Сборы берем потому, что каждому лестно покритиковать и блеснуть своим знанием "Горя от ума". Словом, замечаю такую ужасную перемену в публике, что начинаем подумывать о перемене города. Лучше всего в московскую дыру заезжать на десяток спектаклей и драть по 20 руб. за первый ряд. Тогда будут уважать. Меня за Фамусова, конечно, оплевали, но очень уж я стал презирать публику и русских умников ². Глупее нет этого сорта людей.

Она – надула – на днях появилась у рампы и дьяконским голосом кричала: "Станиславский". Очень подурнела, а голос хорош. Весь секрет в том, что к ней неистово идет загар. Недаром же она по целым дням валялась на песке под солнцем. Теперь загар сошел, и я обманут ³.