XV. Потеря господства над окружающей средой — КиберПедия 

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...

XV. Потеря господства над окружающей средой



 

Природное окружение

 

Если мы доказали, к нашему удовлетворению, что надломы цивилизаций не вызваны действием космических сил, находящихся за пределами человеческого контроля, то нам лишь остается найти истинную причину этих катастроф. В первую очередь рассмотрим возможность того, что надломы обусловлены неким уменьшением господства над окружающей средой общества. Пытаясь решить эту задачу, воспользуемся разделением, которое мы уже сделали между двумя видами окружения: природным и человеческим.

Действительно ли цивилизации надламываются из-за потери господства над их природным окружением? Уровень господства над природным окружением, которым обладает каждое общество, можно измерить. Мы уже выяснили, когда исследовали проблему «роста», что если мы поставим перед собой цель начертить семейство кривых: одно, представляющее стадийность развития цивилизаций, а другое — стадийность развития техники, — то два семейства кривых не только не совпадут, но и покажут широкие расхождения. Мы обнаружили случаи, когда техника совершенствовалась, а цивилизация оставалась статичной или же находилась в упадке, и случаи, когда техника оставалась статичной, а цивилизация двигалась или вперед, или назад — в зависимости от обстоятельств[503]. Тем самым мы уже значительно поспособствовали доказательству того, что потеря господства над природным окружением не является критерием надлома цивилизации. Однако, чтобы завершить наше доказательство, нам требуется продемонстрировать, что в тех случаях, когда надлом цивилизации совпадал с упадком в технической сфере, последний не был причиной первого. Фактически мы должны обнаружить, что упадок в технике был не причиной, а следствием или же симптомом.

Когда цивилизация находится в состоянии упадка, иногда случается, что отдельные технические достижения, которые были приемлемы и выгодны в период роста, теперь начинают сталкиваться с социальными препятствиями и приводить к уменьшению экономической отдачи. Если они становятся явно неприбыльными, то от них могут осмотрительно отказаться. В подобном случае, очевидно, было бы полным извращением истинной последовательности причины и действия утверждать, что отказ от технических достижений в подобных обстоятельствах обусловлен технической неспособностью применить их на практике и что эта техническая неспособность и является причиной надлома цивилизации.

Наглядный пример — заброшенность римских дорог в Западной Европе, явившаяся очевидно не причиной, а следствием надлома Римской империи. Эти дороги оказались заброшенными не по причине недостатка технического мастерства, но из-за того, что общество, которому они требовались и которое построило их в своих военных и коммерческих целях, развалилось. Также нельзя объяснить происхождение упадка и падения эллинской цивилизации упадком техники, просто перенеся наш взгляд с отдельной технической сферы строительства дорог на весь технический аппарат экономической жизни.



«Экономическое объяснение упадка античного мира должно быть полностью отвергнуто… Экономическое упрощение античной жизни не было причиной того, что мы называем падением античного мира, но одним из аспектов более общего явления»105.

Этим более общим явлением была «несостоятельность правительства и разорение среднего класса».

Заброшенность римских дорог имела более или менее современную параллель в частичной заброшенности весьма древней ирригационной системы в аллювиальной дельте бассейна рек Тигра и Евфрата. В VII в. христианской эры восстановление этих гидротехнических сооружений было прекращено ввиду того, что на большей части Юго-Западного Ирака сооружения были выведены из строя наводнением, которое, возможно, принесло не более серьезный ущерб, чем многие другие наводнения, имевшие место на протяжении четырех тысячелетий. После этого в XIII столетии всей ирригационной системе Ирака предоставили спокойно разрушиться. Почему же в этих обстоятельствах жители Ирака отказались от сохранения системы, которую их предшественники с успехом поддерживали беспрерывно в течение примерно тысячелетия, системы, от которой зависела производительность сельского хозяйства и высокая плотность населения страны? Эта ошибка в технической сфере в действительности была не причиной, а следствием падения численности населения и благосостояния, обусловленного социальными причинами. В VII в. христианской эры и впоследствии, в XIII, сирийская цивилизация находилась в таком упадке в Ираке, а вытекавшее из него общее состояние ненадежности было столь крайним, что ни у кого не было ни средств для вложения капитала, ни мотива для направления своей энергии на охрану реки и ирригационные работы. В VII в. истинными причинами технической неудачи были великая Византийско-персидская война 603-628 гг. н. э.[504]и последующее завоевание Ирака примитивными мусульманскими арабами, а в XIII в. — монгольское вторжение 1258 г., которое нанесло сирийскому обществу coup de grace[505].



Мы пришли к подобному выводу, осуществив ряд исследований, на которые нас подтолкнули эмпирические наблюдения на острове Цейлон[506]. В настоящий момент область на Цейлоне, в которой расположены разрушенные памятники индской цивилизации, совпадает не только с областью, постоянно подверженной засухе, но также и с областью, где в наше время свирепствует малярия. Это современное состояние испорченной системы водоснабжения, достаточной для появления малярийных комаров, хотя совершенно недостаточной для выращивания зерновых, является, на первый взгляд, странным окружением для прежней цивилизации. Крайне маловероятно, чтобы малярия была уже широко распространена в то время, когда первопроходцы индского общества на Цейлоне создавали свою ошеломляющую систему водоснабжения. Фактически можно показать, что малярия есть последствие разрушения ирригационной системы и тем самым не может предшествовать ее созданию. Эта часть Цейлона стала малярийной из-за разрушения ирригационной системы, превратившего искусственные каналы в цепь стоячих болот и уничтожившего рыбу, которая жила в этих каналах и очищала их от малярийных личинок.

Но почему индская ирригационная система была заброшена? Все эти плотины были разрушены, а каналы засорены в ходе непрерывной опустошительной войны. Работы умышленно саботировались захватчиками, чтобы кратчайшим путем достичь своих военных целей. У истощенных войной людей руки не поднимались продолжать восстановление того ущерба, который причиняли им столько раз и, казалось, будут причинять снова. Таким образом, роль технического фактора и в данном случае снижается до случайной и второстепенной связи в цепи социальных причин и следствий, социальное происхождение которых еще придется выяснить.

Эта глава в истории индской цивилизации имеет близкую параллель в истории эллинской цивилизации. Здесь мы также находим, что некоторые регионы, где эта ныне исчезнувшая цивилизация жила своей блестящей жизнью и растрачивала свои высочайшие жизненные энергии, превратились с тех пор в малярийные болота, осушенные на памяти нынешнего поколения. Копаидские болота[507], осушенные с 1887 года по инициативе британской компании, после того как на протяжении, по крайней мере, двух тысячелетий они являлись источником распространения заразы, некогда были полями, кормившими граждан богатого Орхомена[508]. На Понтинских болотах[509], осушенных и населенных при режиме Муссолини после столь долгого периода запустения, некогда также были целые рои вольскских городов и латинских колоний. Действительно, возникает мысль, что «потеря самообладания» (фраза профессора Джилберта Мюррея), лежавшая в основе надлома эллинской цивилизации, была вызвана проникновением малярии на ее родину. Однако есть причина полагать, что во всех этих областях, равно как и на Цейлоне, царство малярии не устанавливалось до тех пор, пока господствующая цивилизация не миновала своего зенита. Современный специалист106, посвятивший свои труды этому предмету, приходит к выводу, что для Греции малярия не была свойственна до Пелопоннесской войны, а в Лации это заболевание, по-видимому, не одерживало верх вплоть до войны с Ганнибалом. Очевидно, было бы нелепо утверждать, что дальнейшему развитию греков посталександрийской эпохи и римлян эпохи Сципионов и Цезарей препятствовала некая техническая неспособность справиться с проблемой водоснабжения Копаидских и Понтинских болот, которая прежде решалась их менее квалифицированными предками. Объяснение этой противоположности следует искать не в техническом, но в социальном плане. Война с Ганнибалом, а также грабительские и гражданские войны Рима, следовавшие за ней на протяжении двух столетий, имели глубоко разрушительное влияние на социальную жизнь Италии. Крестьянская культура и экономика сначала были подорваны и в конце концов уничтожены совокупным воздействием множества враждебных сил: Ганнибаловым разорением, постоянной мобилизацией крестьянства на военную службу, аграрной революцией, заменившей крупные рабовладельческие хозяйства мелкими крестьянскими, основанными на самообеспечении, массовой миграцией из сельской местности в паразитические города. Это соединение социальных зол во многом отвечает за отступление людей и наступление малярийных комаров в течение семи веков между поколением Ганнибала и поколением св. Бенедикта в Италии.

Что касается Греции, то подобное же соединение зол, восходящих к Пелопоннесской войне, привело во времена Полибия (206-128 гг. до н. э.) к столь значительному уменьшению численности населения, что оно даже превысило то, которое произошло позднее в Италии. В знаменитом отрывке Полибий затрагивает практику ограничения численности семьи посредством абортов или детоубийства в качестве главной причины социального и политического краха Греции в его время. В таком случае, очевидно, что отнюдь не недостатком инженерной техники нужно объяснять, почему Копаидской, равно как и Понтинской, равнине позволили превратиться из житницы в гнездо малярийных комаров.

Мы придем к соответствующим выводам, если перейдем от практической инженерной техники к художественной технике архитектуры, скульптуры, живописи, каллиграфии и литературы. Почему, например, эллинский стиль в архитектуре вышел из употребления между IV и VII вв. христианской эры? Почему оттоманские турки отказались от арабского алфавита в 1928 г.? Почему почти все незападные общества в мире теперь отвергают свой традиционный стиль в одежде и ремеслах? А для начала мы можем с таким же успехом убедиться в существовании данной проблемы, задавшись вопросом, почему наш собственный традиционный стиль в музыке, танце, живописи и скульптуре отвергается большей частью подрастающего поколения?

В нашем случае может ли служить объяснением потеря художественной техники? Забыли ли мы правила ритма и контрапункта, перспективы и пропорции, которые были открыты итальянцами и другими творческими меньшинствами во второй и третьей главах нашей истории? Очевидно, нет. Господствующая тенденция к отказу от наших художественных традиций не является результатом технической некомпетентности. Это умышленный отказ от стиля, который утрачивает свою притягательность для подрастающего поколения из-за того, что это поколение перестает развивать свою эстетическую восприимчивость в традиционном западном духе. Мы умышленно изгоняем из наших душ великих мастеров, которые были добрыми гениями наших предков. А пока мы находимся в самодовольном восторге от того духовного вакуума, который сами же и создали, тропический африканский дух в музыке, танце и скульптуре заключил нечестивый союз с псевдо-византийским духом в живописи и барельефе и поселился в доме, который нашел выметенным и украшенным. Упадок имеет не техническое, а духовное происхождение. Отвергая собственную западную традицию искусства и таким образом низводя свои способности до состояния истощенности и бесплодия, в котором мы хватаемся за экзотическое и примитивное искусство Дагомеи и Бенина как за манну небесную, мы признаемся перед всеми людьми в том, что утратили наше право духовного первородства. Наш отказ от традиционной художественной техники, несомненно, является следствием некоего рода духовного надлома западной цивилизации. А причина этого надлома, очевидно, не может быть найдена в том явлении, которое само есть один из его результатов.

Недавний отказ турков от арабского алфавита в пользу латинского можно объяснить в том же духе. Мустафа Кемаль Ататюрк и его ученики были решительными западниками в своем исламском мире. Они утратили веру в традиции своей собственной цивилизации, а следовательно, отвергли и литературного посредника, через которого она передавалась. Подобное объяснение дает понять, почему были отвергнуты другие традиционные системы письма другими умирающими цивилизациями прежних дней, например иероглифическая письменность в Египте и клинопись в Вавилонии. Движение за отмену китайской письменности ныне заметно в Китае и Японии.

Интересным примером замены одной техники на другую является отказ от эллинского стиля архитектуры в пользу новомодного византийского. В этом случае архитекторы общества, бившегося в смертельной агонии, отказывались от сравнительно простой схемы архитрава на колоннах, чтобы экспериментировать с необычайно трудной задачей увенчания крестообразного здания круглым куполом, так что не могло быть и речи о нехватке технического умения. Вероятно, ионийские архитекторы, успешно решившие строительные задачи церкви Святой Софии для императора Юстиниана, не могли построить классический греческий храм, если бы на то была воля их самодержца и их собственная? Юстиниан и его архитекторы приняли новый стиль, потому что старый стал неприятен для них из-за его связи с остатками умершего и загнивающего прошлого.

Результат нашего исследования, по-видимому, следующий: отказ от традиционного художественного стиля является признаком того, что цивилизация, с этим стилем связанная, долгое время находилась в состоянии надлома и теперь распадается. Так же как и неупотребление утвердившихся технических средств, он является следствием надлома, а не его причиной.

 

 

Человеческое окружение

 

Когда мы рассматривали этот предмет ранее, в связи с [проблемой] роста цивилизаций, то обнаружили, что та степень господства над человеческим окружением, какой обладает любое данное общество в любой исторический период, может быть приблизительно измерена на основе его географической экспансии. На исследованных примерах мы обнаружили также, что географическая экспансия зачастую сопровождалась социальным распадом. Если это так, то представляется совершенно немыслимым искать причину этого же самого надлома и распада в прямо противоположной тенденции — тенденции к уменьшению господства над человеческим окружением, критерием чего может послужить успешное вторжение чуждых человеческих сил. Тем не менее широко распространен взгляд, будто цивилизации, равно как и примитивные общества, погибают в результате успешных нападений на них со стороны внешних сил. Классическое изложение этой точки зрения дано Эдуардом Гиббоном в «Истории упадка и разрушения Римской империи». Эта тема заявлена в одном предложении, где Гиббон подводит итоги своей истории в ретроспективе: «Я описал триумф варварства и религии». Эллинское общество, которое воплощено в Римской империи, достигшей своего зенита в век Антонинов[510], Гиббон представляет побежденным в результате одновременного нападения двух различных врагов, атаковавших по двум фронтам: североевропейских варваров, вышедших из «ничейных земель» по ту сторону Дуная и Рейна, и христианской Церкви, возникшей в покоренных, но не ассимилированных восточных провинциях.

Гиббону ни разу не приходит на ум, что век Антонинов был не летом, но «бабьим летом» эллинской истории. Степень его заблуждения выдает само название его великого произведения. Упадок и разрушение Римской империи! Автор истории, носящей подобный заголовок и начинающейся со II в. христианской эры, уверенно начинает свое повествование в той точке, которая очень близка к концу действительной истории. Ибо «умопостигаемым полем исторического исследования», интересующим Гиббона, является не Римская империя, а эллинская цивилизация. Римская же империя сама была лишь монументальным симптомом прогрессирующего распада этой цивилизации. Когда принимается во внимание вся история, стремительный упадок Империи после века Антонинов совсем не кажется неожиданным. Наоборот, было бы удивительно, если Римская империя продолжила бы существовать, ибо эта Империя была обречена на гибель еще до своего основания[511]. Она была обречена, потому что учреждение этого универсального государства было не чем иным, как временным оживлением, которое могло лишь задержать, но не надолго остановить уже неотвратимую гибель эллинского общества.

Если бы Гиббон взялся рассказывать эту более длинную историю с начала, то он бы обнаружил, что «триумф варварства и религии» был не сюжетом пьесы, а только ее эпилогом — не причиной надлома, а только неизбежным аккомпанементом окончательного распада, которым долгий процесс разложения должен был закончиться. Более того, он обнаружил бы, что победившие Церковь и варвары являлись все-таки не внешними силами, но в действительности детьми из эллинской семьи, в моральном отношении отчужденными от правящего меньшинства в ходе «смутного времени» между надломом при Перикле и временным оживлением при Августе. Фактически, если бы Гиббон довел свое расследование до истинного начала трагедии, то он вынес бы совершенно иной вердикт. Он вынужден был бы заявить, что эллинское общество — самоубийца, попытавшийся, когда его жизнь было уже поздно спасать, предотвратить фатальные последствия его нападения на самого себя и в конце концов получивший coup de grace (смертельный удар) от своих же собственных детей, с которыми плохо обращался и которых оттолкнул от себя, в то время, когда временное оживление при Августе уже уступало место спаду III в. и пациент, несомненно, умирал от последствий старых, нанесенных самому себе ран.

В таких обстоятельствах историк-следователь должен был бы не сосредоточивать свое внимание на эпилоге, а постараться точно определить, когда и как самоубийца впервые наложил на себя руки. В поисках даты он, вероятно, наткнулся бы на начало Пелопоннесской войны в 431 г. до н. э. Эту социальную катастрофу Фукидид, говоря устами одного из персонажей своей трагической драмы, считал в свое время повинной в «начале великих бедствий для Эллады». Докладывая о том, как члены эллинского общества совершили самоубийственное преступление, историк-следователь, вероятно, равным образом подчеркнул бы два составляющих пару зла — войну между государствами и войну между классами. Следуя по стопам Фукидида, он, возможно, отобрал бы в качестве особенно выдающихся примеров каждого из этих зол страшное наказание, наложенное афинянами на завоеванных мелийцев[512], и не менее страшную борьбу группировок на Керкире[513]. В любом случае он заявил бы, что смертельный удар был нанесен шестью столетиями ранее, чем предполагал Гиббон, и что рука, нанесшая его, была собственной рукой жертвы.

Если мы распространим теперь результаты нашего следствия с данного случая на иные цивилизации, которые ныне, несомненно, мертвы или явно умирают, то обнаружим, что тот же самый вердикт должен будет повториться.

Например, в процессе упадка и разрушения шумерского общества «золотой век Хаммурапи» (как он называется в «Кембриджской древней истории») представляет собой даже еще более позднюю фазу «бабьего лета», чем та, которую являет собой век Антонинов. Хаммурапи — это, скорее, Диоклетиан, нежели Траян шумерской истории[514]. Соответственно, мы не будем отождествлять убийц шумерской цивилизации с варварами, пришедшими из-за границы и обрушившимися на «царство четырех стран света» в XVIII в. до н. э. Мы обнаружим роковые удары в событиях, происходивших приблизительно девятью столетиями ранее: в классовой борьбе между Уруинимгиной Лагашским и местным жречеством[515]и в милитаризме победителя Уруинимгины Лугальзагеси[516]. Именно эти давно прошедшие катастрофы явились подлинным началом шумерского «смутного времени».

В процессе упадка и разрушения древнекитайского общества «триумф варварства и религии» представлен в основании евразийских кочевнических государств-наследников древнекитайского универсального государства в бассейне Хуанхэ около 300 г. н. э., а также в одновременном вторжении в китайский мир буддизма в его махаянской форме. Буддизм стал одной из религий древнекитайского внутреннего пролетариата в северо-западных провинциях. Но эти триумфы, подобно триумфам «варварства и религии» в Римской империи, явились лишь победами внешнего и внутреннего пролетариата умирающего общества, и они составляют не более чем последнюю главу во всей истории. Древнекитайское универсальное государство само представляет собой восстановление сил после «смутного времени», в ходе которого древнекитайская социальная система была разорвана на куски братоубийственной войной между множеством удельных княжеств, прежде составлявших единое древнекитайское общество. Роковой датой, соответствующей эллинскому 431 г.дон. э., в древнекитайской традиции является 479 г. до н. э. Это условная точка отсчета того, что традиция называет «периодом борющихся царств». Однако вполне вероятно, что эта условная точка отсчета относится ко времени примерно на двести пятьдесят лет позднее, чем действительное событие, и она была принята за начало китайского «смутного времени» просто потому, что это также и традиционная дата смерти Конфуция.

Что касается сирийского общества, наслаждавшегося своим «бабьим летом» при Багдадском халифате Аббасидов и наблюдавшего за «триумфом варварства и религии» во вторжениях тюрков-кочевников и их обращении в местную религию ислама, то мы должны вспомнить об одной особенности, которую уже установили ранее в нашем «Исследовании». Мы должны вспомнить, что процесс упадка и разрушения сирийского общества был временно приостановлен на тысячелетие эллинским вторжением и что Аббасидский халифат просто подхватил нить сирийской истории, когда империя Ахеменидов вынуждена была ее выронить в IV в. до н. э.[517]Тем самым нам придется отодвинуть наши поиски назад, в сирийское «смутное время», которое предшествовало Pax Achaemenia[518], открывающемуся правлением Кира.

Что послужило причиной надлома цивилизации, которая в течение короткого предшествующего периода роста доказала свою гениальность и обнаружила свою жизненность в трех выдающихся открытиях — открытии монотеизма, алфавита и Атлантики? На первый взгляд может показаться, будто мы натыкаемся здесь наконец на подлинный пример цивилизации, пораженной ударом внешней человеческой силы. Не была ли сирийская цивилизация разрушена целым градом ударов, который наносила ей ассирийская агрессия в IX, VIII и VII вв. до н. э.? Может показаться, что была. Однако более тщательное исследование показывает, что когда «ассирийцы попали, словно волк в овчарню», в сирийский мир, он больше не был единой овчарней с одним пастухом. Попытка объединить в X в. политически, под гегемонией израильтян, группу иудейских, финикийских, арамейских и хеттских кантонов, расположенных в фарватере между вавилонским и египетским мирами, окончилась неудачей. Начавшаяся в результате этой попытки вспышка сирийской братоубийственной войны предоставила ассирийцам счастливую возможность. Надлом сирийской цивилизации должен быть датирован не первым переходом через Евфрат Ашшурнасирпала[519]в 876 г. до н. э., а падением империи Соломона после смерти ее основателя в 937 г. до н. э.

Другой пример. Часто говорят, что православно-христианское общество в его «византийском» политическом воплощении — та «Восточная Римская империя», чьи затянувшиеся испытания стали сюжетом гиббоновского огромного эпилога, была уничтожена оттоманскими турками. Как правило, добавляют, что турки-мусульмане лишь нанесли coup de grace обществу, которое уже и так было смертельно искалечено западно-христианским вторжением, нечестиво замаскированным под именем Четвертого крестового похода и лишившим Византию присутствия византийского императора более чем на полстолетия (1204-1261). Но нападение латинян, так же как и нападение их преемников — турков, исходило из источника, отличного от того общества, к которому принадлежала жертва. И если бы мы, удовольствовавшись этим, прервали здесь наш анализ, то должны были бы вынести вердикт о настоящем «убийстве» в списке смертей, которые до сих пор неизменно диагностировали как самоубийства. Тем не менее, как нам видится, роковым поворотным пунктом в православно-христианской истории не было ни турецкое нападение в XIV и XV вв., ни латинское нападение в XIII в., ни даже завоевание центральной части Анатолии более ранней волной тюркских захватчиков (сельджуков) в XI в. Им явилось сугубо домашнее событие, предшествовавшее всем этим нападениям: великая Византийско-болгарская война 977-1019 гг.[520]Этот братоубийственный конфликт между двумя великими державами православно-христианского мира не закончился до тех пор, пока одна из них не лишилась своей политической независимости, а другая не получила раны, от которых (как есть все основания полагать) так никогда и не оправилась.

Когда оттоманский падишах Мехмед II завоевал Константинополь в 1453 г., православно-христианская цивилизация не перестала существовать. По странному парадоксу, чуждый завоеватель дал завоеванному им обществу универсальное государство. Хотя христианская церковь Святой Софии превратилась в мусульманскую мечеть, православно-христианская цивилизация продолжала доживать отпущенный ей жизненный срок, точно так же как индусская цивилизация продолжала существовать под властью другого универсального государства тюркского происхождения, основанного Моголом Акбаром[521]на столетие позже, и продолжает свое существование под властью не более чуждой ей Британской империи. Однако со временем активизация разложения и начало Völkerwanderung дали о себе знать в той части Оттоманской турецкой империи, которая соответствовала владениям православно-христианского общества. Греки, сербы и албанцы явно находились в движении перед концом XVIII столетия. Почему же эти движения не привели к «триумфу варварства и религии», какой мы уже обнаруживали в конце эллинского, древнекитайского и других обществ?

Ответ заключается в том, что мощное развитие непреодолимо расширяющейся западной цивилизации наступало на пятки этим недоразвитым наследникам православно-христианского общества. Процессом, который фактически содействовал развалу Оттоманской империи, был не триумф варварства и религии, но триумф вестернизации. Вместо того чтобы принять свою естественную форму варварских княжеств в стиле «героического века», государства-преемники Оттоманской империи, как только они появились, были превращены под западным прессом в подобия национальных государств, равноправных членов, признанных западными государствами, которые как раз в это время находились в процессе своей реорганизации на основе национализма. В некоторых случаях зарождающееся варварское государство-преемник прямо превращалось в одно из этих новоиспеченных национальных государств по западной модели, например Сербия и Греция. С другой стороны, те варвары, которые еще в настолько малой степени подверглись излучению западной цивилизации, что были неспособны направить свою деятельность в западное националистическое русло, поплатились, «опоздав на автобус». Албанцы в XIX в. утратили в пользу греков, сербов и болгар то наследие, которое в XVIII представлялось более блестящим, чем наследие последних, а в XX в. им едва удалось войти в западное сообщество наций с ничтожным наследием.

Таким образом, в истории православно-христианского общества последним актом был не «триумф варварства и религии», но триумф чуждой цивилизации, которая поглощает умирающее общество целиком и включает его ткань в собственную социальную паутину.

Здесь мы столкнулись с альтернативным способом, каким цивилизация может утратить свою идентичность. «Триумф варварства и религии» означает, что умирающее общество было выброшено за ненадобностью иконоборческим восстанием его собственного внешнего и внутреннего пролетариата, чтобы одна или другая из восставших сил могла завоевать поле для рождения нового общества. В результате более старое общество погибает, однако в известном смысле все еще продолжает существовать, замещенное другим, в жизни более молодой цивилизации через отношение, которое мы назвали «усыновление и аффилиация». В случае альтернативного исхода, когда старая цивилизация не выброшена за ненадобностью, чтобы освободить дорогу своему отпрыску, но поглощена и ассимилирована одним из своих современников, утрата идентичности является, несомненно, более полной в одном смысле, хотя и менее полной — в другом. Общины, на которые расчленено умирающее общество, могут быть избавлены от смертельной агонии социального разложения. Они могут перейти из старой социальной системы в новую, не прерывая полностью исторической преемственности. Так, например, современные греки превратились в одну из наций вестернизированного мира после того, как в течение четырех столетий жили жизнью оттоманского millet[522]. Однако, с другой точки зрения, потеря идентичности будет более полной. Ибо общество, исчезающее в процессе слияния с другим обществом, сохраняет некоторую непрерывность своего материального устройства ценой всецелой потери возможности создавать аффилированное общество, которое бы могло представить его в следующем поколении, как наше собственное общество, в самом настоящем смысле слова, представляет эллинское общество, индусское представляет индское или дальневосточное представляет древнекитайское.

Примером, в котором мы распознаем этот процесс угасания в ходе ассимиляции, является поглощение основного ствола православно-христианского общества социальной системой западной цивилизации. Однако мы можем сразу же увидеть, что все другие оставшиеся цивилизации идут по тому же пути. Это современная история боковой ветви православного христианства в России, исламского и индусского обществ, а также обеих ветвей дальневосточного общества. Это одинаково верно и по отношению к трем задержанным обществам — эскимосам, кочевникам и полинезийцам, которые также находятся в процессе поглощения, в тех случаях, когда излучение западной цивилизации не уничтожает их полностью. Мы можем также увидеть, что множество ныне исчезнувших цивилизаций потеряло свою идентичность таким же образом. Процесс вестернизации, который начал догонять православно-христианский мир в конце XVII столетия, повлиял на мексиканское и андское общества в Новом Свете приблизительно двумя веками ранее, и в обоих этих случаях данный процесс, по-видимому, ныне фактически завершился. Вавилонское общество слилось с сирийским в последнем столетии до нашей эры, а египетское было поглощено той же самой сирийской социальной системой несколькими столетиями позднее. Эта ассимиляция сирийским обществом египетского общества — наиболее долговечной, наиболее компактной и цельной цивилизации из тех, которые когда-либо были известны, — является, возможно, самым выдающимся из известных до сих пор проявлений социальной ассимиляции.

Если мы взглянем на группу живых цивилизаций, находящихся в процессе поглощения западной цивилизацией, то обнаружим, что этот процесс происходит с различной скоростью и в различных плоскостях.

В экономическом плане каждое из этих обществ было поймано в сеть отношений, которую современный западный индустриализм раскинул на весь обитаемый мир.

 

Их мудрецы увидели

Электрический свет на Западе и пришли поклониться107.

 

В политическом плане также дети этих явно умирающих цивилизаций стремились быть принятыми в члены западного сообщества различными путями. Тем не менее в культурном плане соответствующая тенденция к единообразию отсутствует. В главном стволе православного христианства бывшие ra'īyeh (человеческое стадо)[523]Оттоманской империи — греки, сербы, румыны и болгары — явно приветствуют с распростертыми объятиями перспективу культурной вестернизации, так же как политической и экономической. Нынешние лидеры их бывших господ и хозяев — турков — следуют их примеру. Однако эти случаи, по-видимому, исключительны. Арабы, персы, индусы, китайцы и даже японцы принимают западную культуру с определенными интеллектуальными и моральными оговорками, если они вообще ее принимают. Что касается русских, то двусмысленный характер их ответа на вызов Запада уже рассматривался нами ранее в другой связи (см. т. I, с. 328-329).

Исходя из этих данных, можно сказать, что нынешняя тенденция к унификации мира на западной основе как в плане экономическом и политическом, так и в культурном, оказывается не столь уж далеко зашедшей, и ей не в такой степени гарантирован окончательный успех, как может показаться на первый взгляд. С другой стороны, четырех случаев с мексиканским, андским, вавилонским и египетским обществами вполне достаточно для того, чтобы показать, что потеря идентичности в ходе ассимиляции может быть настолько же полной, насколько и в ходе альтернативного процесса разложения, в котором эллинское, индское, древнекитайское, шумерское и минойское общества встретили свой конец. Следовательно, мы можем теперь остановить наше внимание на том, что является целью настоящей главы. Мы можем теперь обсудить, были ли судьбы, которые эти общества претерпели или ныне претерпевают (а именно поглощение и ассимиляция соседним обществом), действительными причинами их надломов или же (как мы обнаружили в случае с другой группой, которую уже исследовали) надломы на самом деле возникли до того, как начался процесс поглощения и ассимиляции. Если мы придем к последнему заключению, то завершим наше настоящее исследование и будем в состоянии заявить, что потеря обществом господства над своим окружением — природным или же человеческим — не является той первопричиной надломов, которую мы ищем.

Например, мы видели, что главный ствол православного христианства не утрачивал своей идентичности в ходе поглощения до тех пор, пока его универсальное государство не вылилось в междуцарствие. Действительный же его надлом начался с Византийско-болгарской войны, которая имела место за восемь веков до того, как появились какие-либо признаки вестернизации. Промежуток между надломом и поглощением египетского общества гораздо продолжительнее, поскольку у нас есть причина помещать этот надлом еще во времена перехода от Пятой династии к Шестой[524], приблизительно около 2424 г. до н. э., когда грехи строителей пирамид упали на головы их наследников и неустойчивое политическое здание «Древнего царства» обрушилось. В случае дальневосточного общества промежуток между надломом и началом процесса поглощения не столь продолжителен, как в египетской истории, но зато гораздо продолжительнее, чем в истории православного христианства. Надлом дальневосточного общества можно отсчитывать с распада династии Тан[525]в последней четверти IX столетия христианской эры и последующего наступления «смутного времени», вызвавшего ряд последовательных воплощений универсального государства в Империях, основанных варварами. Исход первого из этих воплощений — Pax Mongolica[526], основанного ханом Хубилаем[527], был менее счастливым, чем исход сравнимых с ним версий кочевнического мира, предоставленных для индусского общества Акбаром, а для православно-христианского — Мехмедом Завоевателем. Китайцы, действуя по принципу «timeo Danaos et dona ferentes» («страшусь и дары приносящих данайцев»)[528], изгнали монголов, как египтяне изгнали гиксосов. Перед тем как была подготовлена сцена для действия вестернизации, еще должны были прийт<






Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰)...

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Индивидуальные и групповые автопоилки: для животных. Схемы и конструкции...

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...





© cyberpedia.su 2017-2020 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.013 с.