Глава седьмая. Мать королевской фаворитки — КиберПедия 

Индивидуальные очистные сооружения: К классу индивидуальных очистных сооружений относят сооружения, пропускная способность которых...

Таксономические единицы (категории) растений: Каждая система классификации состоит из определённых соподчиненных друг другу...

Глава седьмая. Мать королевской фаворитки

2021-06-01 42
Глава седьмая. Мать королевской фаворитки 0.00 из 5.00 0 оценок
Заказать работу

 

Красный луч солнечного света, испещренный золотом, струился из высокого оконного витража с изображением святой Цецилии с арфой и падал на Катрин, неподвижно стоявшую посреди огромной комнаты. У ее ног, держа во рту булавки, присела портниха. Свет едва освещал темные одежды пожилой дамы, одетой, несмотря на жару, в коричневый бархат, отделанный мехом сурка. Она сидела очень прямо на дубовом стуле с высокой спинкой, наблюдая примерку. У Мари де Шандивер было доброе лицо с тонкими чертами и бледно‑голубыми глазами, которое очаровательно оттенял головной убор из дорогого фламандского кружева. Поражала глубокая печаль, которая, казалось, противоречила ее мягкой улыбке. В Мари де Шандивер чувствовалась женщина, терзаемая тайным горем.

В руках лучшей в городе портнихи розовая с серебром парча, которую выбрал Гарэн де Брази, превратилась в царственное одеяние, в котором красота Катрин засияла так ярко, что у ее покровительницы стало тревожно на душе. Как и Барнаби, пожилая дама сознавала, что такое совершенства несет в себе больше семян разрушения, чем обещаний счастья. Но Катрин смотрела на себя в зеркало с таким детским восхищением, что госпожа де Шандивер постаралась скрыть свои мрачные размышления. Мерцающая мягкая ткань, вспыхивающая, как река на восходе солнца, ниспадала изящными складками с ее стройной талии и расходилась сзади веером, образуя короткий шлейф. Платье было очень простым. Катрин отказалась от каких бы то ни было украшений, заявив, что ткань сама по себе уже украшение. Глубокое декольте вырезанное широким углом, доходило до самого пояса, расположенного прямо под грудью. Вырез открывал серебряную ткань нижнего платья, на котором мягко светилась брошь в виде цветка из розовых круглых жемчужин. Это был первый дорогой подарок Гарэна де Брази своей невесте. Другие жемчужины украшали серебристый конусообразный головной убор, окутанный розовой кисеей, и обвивали стройную шейку девушки. Сзади на платье также был глубокий вырез, открывавший лопатки. Длинные узкие рукава, плотно облегая руку, доходили до самых пальцев.

Мари де Шандивер говорила ровным голосом:

— Эту складку справа следует немного приподнять… там, под рукой, она лежит не правильно. Так гораздо лучше! Вы выглядите ослепительно, дитя; один взгляд в зеркало, должно быть, убедил вас в этом!

— Спасибо, госпожа, — произнесла Катрин, улыбающаяся и довольная самой себе вопреки.

В течение месяца, что она жила у Шандивер, ее страхи и предубеждения улетучивались один за другим. Ее аристократическая наставница относилась к ней без какого‑либо высокомерия или сарказма. Она принимала ее как девушку знатного происхождения, никоим образом не давая ей почувствовать, что она принадлежит к низшему сословию, и Катрин, со своей стороны, нашла в этой хорошей и доброй женщине друга и истинного советчика.

Гораздо меньше ей нравился хозяин дома, Гийом де Шандивер, камергер двора герцога Филиппа и член Тайного совета, сухой, грубый старик. Его взгляд смущал Катрин; так смотрят торговцы лошадьми, оценивая экстерьер хорошей кобылки. В этом сдержанном, молчаливом старике, никогда не повышавшим голоса и ступающим так бесшумно, что всегда появлялся неожиданно, было что‑то от торговца человеческим телом. От Сары Катрин узнала о странном происхождении его огромного состояния и о том, как бывший конюх Жана Бесстрашного поднялся до положения камергера и государственного советника.

Примерно пятнадцать лет тому назад Гийом де Шандивер отдал свою единственную очаровательную пятнадцатилетнюю дочь Одетту своему господину герцогу Жану. Она, собственно предназначалась не самому герцогу, а для того, чтобы стать любовницей, хранительницей, бдительной компаньонкой, а также, что следует признать, шпионкой за несчастным королем Карлом VI, который страдал душевной болезнью. Так, в результате позорной сделки, достойной барышника, без жалости И стыда, чистая нежная девушка была отдана несчастному безумцу, чья некогда красивая внешность постепенно исчезла под слоем грязи и паразитов. Во время его припадков сумасшествия, которые длились недели или даже месяцы, никто не мог заставить его помыться.

Но потом, как раз тогда, когда Жан Бесстрашный уже поздравил себя с тем, что подчинил себе слабоумного короля, он обнаружил, что, фактически, подарил ему единственную радость, которая могла бы смягчить и королевские страдания, — женскую нежность. Одетта полюбила своего несчастного государя и стала его ангелом‑хранителем, нежной, терпеливой, любящей феей, которую ничто не могло от него отвратить. От этой странной любовной связи родилась маленькая девочка. Король признал ее своей дочерью. Она получила имя де Валуа. И жители Парижа, ненавидевшие свою недостойную правительницу, толстуху Изабо, безошибочно оценили Одетту, проявив здравый смысл простого народа, и, не сговариваясь, ласково нарекли ее «маленькой королевой».

Тем не менее глубоко в сердце Мари де Шандивер, обреченной на пятнадцать лет разлуки со своим единственным ребенком, оставалась незаживающая рана, хотя она этого никогда не показывала и за улыбкой прятала ненависть к своему мужу.

Итак, просвещенная Сарой, Катрин невольно нашла в своем сердце место для этой пожилой дамы, ничуть не подозревая, какое глубокое сочувствие она взамен вызвала. Мари де Шандивер знала слишком много о жизни двора и о мужчинах вообще, чтобы не понять сразу же, как только она впервые увидела Катрин, что ее задачей было не столько воспитать подходящую невесту для Гарэна де Брази, сколько достойную любовницу для Филиппа Бургундского.

Когда Сара вошла в комнату, неся в одной руке поднос, портниха поднялась на ноги и отошла на некоторое расстояние, чтобы полюбоваться своей работой.

— Если мэтр Гарэн не будет доволен, — сказала она, широко улыбаясь, — тогда ему, поистине, трудно угодить. Святая Матерь Божья, видел ли кто‑нибудь невесту краше? Бьюсь об заклад, что мессир Гарэн, который как раз сегодня утром вернулся из Гента, поспешит преклонить колени перед своей будущей женой и…

Мари де Шандивер оборвала поток трескотни доброй женщины одним жестом, зная достаточно хорошо, как ее трудно остановить, если она заведется.

— Вы сделали все очень хорошо, моя добрая Гоберта, действительно очень хорошо. Потом я дам вам знать, доволен ли мессир Гарэн. А теперь, пожалуйста, оставьте нас.

Под взглядом старой дамы Сара проводила портниху до лестницы. Катрин и хозяйка дома остались одни. Катрин грациозно опустилась на бархатную подушечку у ног старой дамы. Ее улыбка исчезла и сменилась хмурым выражением, таким мрачным, что Мари де Шандивер провела пальцем по морщинкам на ее лбу, как бы стараясь их разгладить.

— Кажется, новость о возвращении суженого не вызвала у вас приятного волнения, моя дорогая? Вам Гарэн не нравится? Разве вы его не любите?

Катрин пожала плечами.

— Как можно ожидать, чтобы я его любила? Я едва его знаю. Кроме того утра, когда он помог мне встать на ноги в Нотр‑Дам, я видела его только еще один раз. Это случилось здесь, в тот вечер, когда я впервые появилась в этом доме. С тех пор он находился в Генте, сопровождая герцога на похоронах герцогини. И кроме того… — Она остановилась, запнувшись на мгновение о трудное признание, готовое у нее сорваться с губ, затем, не думая, бросилась вперед:

— …кроме того, он пугает меня!

Мари де Шандивер ответила не сразу. Ее рука задержалась на лбу девушки, а взгляд затерялся в созерцании цветных бликов, отбрасываемых витражом, как будто она надеялась найти там ответ на этот невысказанный и не имеющий ответа вопрос.

— А… как насчет герцога? — спросила она после едва заметной паузы. — Что вы думаете о нем?

Катрин резко подняла печальное лицо. В глазах блеснула искорка девичьей злости.

— Очень привлекательный молодой человек, — сказала она с улыбкой, — он сам понимает это. Прекрасный кавалер с любезной речью, галантный с дамами и искусный в любви и ухаживаниях… или, по крайней мере, ходят такие слухи. Короче, превосходный принц. Но…

— Но?

— Но, — закончила Катрин, весело смеясь, — если, как говорят, он выдает меня замуж только затем, чтобы поскорее заполучить меня к себе в постель, он ошибается!

Удивление вывело Мари де Шандивер из мрачных сфер, где витало ее воображение. Она с изумлением взглянула на девушку. Так Катрин знала, что ее ожидает? И более того, она даже собиралась выпроводить герцога как обыкновенного поклонника, после того, как он поставил на карту все, чтобы добиться ее?

— Так вы… Вы действительно намерены отказать герцогу? — произнесла она наконец.

— Почему бы и нет? Когда я выйду замуж, я намерена сохранять верность своему мужу и брачным обетам. Поэтому я не стану любовницей монсеньера. Пусть он поищет утешения где — нибудь еще.

На этот раз Мари де Шандивер улыбнулась, хотя и немного грустной улыбкой. Если бы ее Одетта проявила хотя бы немного такой же спокойной и уверенной смелости, немного такой, же твердой решимости, когда ее отдавали Карлу, многое могло бы быть по‑другому! Но тогда она была так молода. Не более пятнадцати лет, тогда как Катрин больше двадцати.

— Мессир Гарэн — счастливый человек, — сказала старая дама со вздохом. — Красота, добродетель, верность… У него будет все, о чем может пожелать самый требовательный человек.

Катрин склонила голову и внезапно стала серьезной.

— Я не спешила бы завидовать ему. Кто знает, что сулит ему будущее?

Она держала в секрете наспех нацарапанную записку, которую Сара принесла ей этим утром вместе с завтраком. Записка была от Барнаби. Ракушечник сообщал ей о возвращении Гарэна и о том, что все подготовлено на этот вечер. «Постарайся задержать у себя, сама знаешь кого, пока не отзвонят вечернюю зорю, — писал Барнаби, — тебе это будет нетрудно».

Когда Гарэн де Брази переступил порог особняка Шандивер, день уже угасал. Из‑за свинцового переплета окна своей спальни Катрин со стесненным сердцем наблюдала, как он спрыгнул с вороной лошади. По своему обыкновению он был одет во все черное, бесстрастный, холодный, но, несмотря на строгость костюма, выглядевший нарядно благодаря тяжелой золотой цепи с рубинами, висевшей на шее, и огромному кроваво‑красному карбункулу, сверкавшему на капюшоне. Сзади следовал слуга, неся ларец, покрытый пурпурной тканью с золотой бахромой.

Увидев, что высокая черная фигура скрылась в доме, Катрин отошла от окна и присела на постель в ожидании, когда ее позовут. Несмотря на толстые стены, которые сохраняли прохладу, было жарко, но девушка дрожала в своем платье, богато расшитом серебром. Она почувствовала, как внезапный ужас охватил ее от мысли, что сейчас она встретится с человеком, которого уже приговорила к смерти. Руки были ледяными, и она вся тряслась от внезапно охватившего ее панического страха. Со стучащими от внутреннего озноба зубами, горящими щеками, она озиралась, лихорадочно пытаясь найти какой‑нибудь укромный уголок или возможность ускользнуть, так как от одной только мысли увидеть Гарэна, возможно, даже дотронуться до его руки, она чувствовала, как силы покидают ее и она почти падает в обморок.

Приглушенные, но полные зловещего смысла звуки, наполнившие весь дом, достигли ее ушей. С огромным усилием она поднялась с постели и, еле передвигая ноги, пошла к двери, где остановилась, опершись о стену, чтобы не упасть. Она уже не могла здраво рассуждать и не чувствовала ничего, кроме животного страха. Ее рука сжимала искусно отделанную дверную ручку так судорожно, что металл впился в указательный палец и выступила капелька крови. Из — за сильной дрожи в руках она не смогла открыть дверь. Тем не менее дверь распахнулась, и вошла Сара. Поймав взгляд Катрин, стоящей у двери с бледными губами, она тихо вскрикнула.

Что ты здесь делаешь? Пойдем! Они послали за тобой.

— Я… я не могу, — пробормотала, заикаясь, девушка. — Я не могу спуститься туда.

Сара обхватила ее за плечи и встряхнула как тряпичную куклу. Ее смуглое лицо стало суровым и выглядело, как ритуальная маска, вырезанная из какого‑то редкого экзотического дерева.

— Если у кого‑то хватает мужества решиться на такой шаг, тот должен пройти путь до конца, — строго произнесла она. — Мессир Гарэн ждет тебя.

Увидев в больших фиалковых глазах слезы, она немного смягчилась. Отпустив Катрин, она подошла к туалетному столику и смочила полотняную тряпочку из стоящего на нем серебряного кувшина. Затем решительно вытерла лицо девушки. Вскоре ее щеки приобрели свой естественный цвет. Катрин глубоко вздохнула. Сара тоже.

— Так‑то лучше! Теперь идем со мной и постарайся сделать вид, что ничего не случилось, — посоветовала она и, взяв Катрин за руку, повела ее к лестнице. Не в состоянии противиться, девушка покорно позволила вести себя.

Стол был накрыт к обеду в большом зале на втором этаже у не зажженного камина. Войдя, Катрин увидела Мари де Шандивер, сидящую на своем обычном месте, а в амбразуре окна — ее мужа, тихо беседующего с Гарэном де Брази.

Вот уже во второй раз она встречалась с государственным казначеем под крышей особняка Шандивер, но сейчас она растерялась, заметив, что его единственный глаз оценивающе рассматривает ее. Навестив особняк на улице Тотпур в тот вечер, когда туда прибыла Катрин, он казался слишком озабоченным, чтобы обратить на нее внимание. Он произнес тогда несколько незначительных слов, таких банальных, что Катрин даже не могла их вспомнить, и провел почти весь вечер, споря с Гийомом де Шандивером, предоставив свою будущую жену ее собственным мыслям и добродушным заботам Мари. Катрин была благодарна за такое равнодушие, так как это развеяло те томительные сомнения, которые она имела на его счет.

Предположив, что и в этот вечер все будет так же, она пересекла комнату, чтобы пожелать им доброго вечера. Увидев, что она подходит, они перестали разговаривать и встали. Опущенные глаза не позволили Катрин увидеть появившееся на их лицах восхищенное удивление, которое Гарэн выразил весьма поэтично:

— Вы краше майской утренней зари.

Вы отрада для глаз, дорогая!

Говоря это, он склонился в низком поклоне, приложив руку к сердцу в ответ на реверанс девушки. Шандивер тоже поклонился. На его лице, напоминающем хорька, заиграла довольная улыбка. Девушка такой исключительной красоты сможет надолго завладеть непостоянным сердцем Филиппа Доброго, и Шандивер предвидел многие почести и выгоды в знак признательности его услуг. Он едва не потер от удовольствия руки…

Легким движением руки Гарэн позвал слугу, который сопровождал его и стоял теперь, ожидая в углу, все еще держа небольшой, обитый пурпурным бархатом ларец. Казначей открыл его. Казалось, весь свет от высоких, торшеров из кованого железа сконцентрировался на содержимом ларца. Длинными ловкими пальцами Гарэн вынул тяжелое великолепное золотое ожерелье, массивное и длинное, как цепь рыцарского ордена. Звенья в форме цветков и листьев были усыпаны огромными фиолетовыми аметистами редкого великолепия и чистоты и безупречным восточным жемчугом. За первым всеобщим восклицанием восторга, сопровождавшим появление этого чуда, последовало второе, при виде пары таких же сережек.

— Я обожаю этот фиолетовый цвет — цвет ваших глаз, Катрин, — заметил он своим замедленным, тяжеловесным тоном. — Он подходит к вашим золотистым волосам и белой коже. Поэтому я заказал в Анжере это ожерелье для вас. Камни прибыли с далекой горной гряды — Уральских гор на границе Азии. Удачное завершение этого ожерелья потребовало незаурядного мужества и самоотверженности многих людей, которые никогда не знали, что такое страх, и я бы хотел видеть, что вы носите его с удовольствием… так как аметист‑это камень добродетельности… и целомудрия.

Когда он вложил ожерелье в трясущиеся руки Катрин, она зарумянилась.

— Я стану носить его с удовольствием, потому что это ваш подарок, мессир, — сказала она таким слабым голосом, что не каждый его расслышал. — Хотите застегнуть его у меня на шее?

Было что‑то комичное в испуганном отрицательном жесте казначея, но это спасло близкую к обмороку Катрин.

— Носить с этим розовым платьем? Что за мысль, моя дорогая! Я позабочусь, чтобы вам сшили платье, которое как можно лучше оттенит эти аметисты. А теперь дайте мне вашу руку.

Со дна ларца Гарэн достал витое колечко из золота, которое и надел на палец девушки..

— Это, — сказал он важно, — в ознаменование нашей помолвки. Монсеньор приказал, чтобы мы поженились на Рождество, как только закончится траур при дворе. Он надеется сам присутствовать на церемонии, это великая честь для нас. Может быть, он будет даже свидетелем. А сейчас примите мою руку и пойдемте к столу.

Катрин покорно позволила препроводить себя. Она все еще чувствовала смущение, но недавняя слабость прошла. Гарэн умел так повернуть дела и события, что они теряли свою пугающую таинственность. Чувствовалось, что для этого богатого и властного человека все было легко. Все упрощалось еще тем, что в его словах и поступках не было ни на йоту чувства. Дарил ли он драгоценности на огромную сумму, надевал ли на палец кольцо, которое должно связать их на всю жизнь, тон его голоса оставался неизменным. Его рука была тверда, его глаз оставался холодным и прозрачным. Занимая место за столом рядом с ним, где они должны были делить одну серебряную тарелку[4], Катрин невольно задала себе вопрос, на что может походить жизнь такого человека.

Этот человек был способен внушить страх, но его характер казался ровным и спокойным, а его щедрость безграничной. Девушка подумала, что в таком замужестве могли бы быть даже некоторые приятные стороны, если бы, как это и должно быть в любом замужестве, оно не было связано с раздражающей, угнетающей супружеской близостью, тем более что она все еще хранила в глубине сердца мучительные воспоминания о том, что случилось на постоялом дворе гостиницы «Карл Великий», — воспоминания, причиняющие такую боль, что каждый раз при этом на ее глаза наворачивались слезы!

— Вы, кажется, очень расстроены, — раздался над ее ухом голос Гарэна. — Я понимаю, что молодая женщина не может совершить подобный шаг, не испытывая некоторого опасения. Но не нужно все воспринимать так серьезно. Супружеская жизнь может стать совершенно простой вещью и даже приятной.

Было ясно, что он пытается успокоить ее, и она, смущенная его вниманием, поблагодарила его слабой улыбкой.

Мысли ее перенеслись к Барнаби. Что могли означать слова «все готово»? Что он замышлял? Какую западню собирается устроить этому человеку, чья смерть будет иметь для нее такие важные последствия? Катрин представила, как он прячется в тени дверного проема, невидимый в темноте, как были неразличимы прошлой ночью Диманш‑Мясник и Жеан‑Толстосум. В магическом кристалле своего воображения она ясно увидела: вот он возникает из темноты — клинок блеснул в руке, бросается на всадника и стаскивает его с седла. Снова и снова разит неподвижное тело…

Чтобы освободиться от этого пугающе яркого видения, Катрин пыталась вникнуть в разговор мужчин. Они говорили о политике, не обращая внимания на женщин и не приглашая их принять участие в разговоре. Мари де Шандивер ела, или, скорее, пощипывала еду, молча, опустив глаза к тарелке.

— Среди бургундской знати имеются серьезные разногласия, — говорил ее муж, — некоторые знатные семьи отказались признать договор, заключенный в Труа, и порицают монсеньора за то, что он подписал его. Что касается других, то принц Оранский, сир де Сен‑Жорж и могущественный клан Шатовилен отказываются признавать английского наследника и другие пункты договора, которые идут во вред Франции. Должен сказать, что и я испытываю некую антипатию.

— А кто не испытывает? — ответил Гарэн. — Похоже, что скорбь по отцу заставила герцога забыть, что он, несмотря ни на что, остается принцем французской крови. Ему известно мое отношение ко всему этому, и я не скрывал от него, что я думаю об этом договоре: клочок бумаги, который лишит наследства дофина Карла в пользу английского зятя, завоевателя, который грабит страну и покрывает нас позором и бесчестием со времени битвы при Азенкуре. Только женщина, столь погрязшая в пьянстве и распутстве, как эта ужасная Изабо, растленная до мозга костей, могла упасть так низко и до такой степени потерять достоинство, чтобы объявить своего собственного сына незаконнорожденным.

— Иногда, — кивнул в ответ Шандивер, — я тоже не понимаю некоторые поступки монсеньора. Как можно примирить глубокое сожаление, которое он выражает по поводу того, что не смог сражаться в битве при Азенкуре вместе с цветом французского рыцарства, с его последующими действиями, когда он почти что пригласил англичан вторгнуться в страну. Неужели его взгляды могли так измениться из‑за женитьбы короля Генриха V на Катрин де Валуа, сестре его покойной жены? Не думаю…

Гарэн отвернулся, чтобы сполоснуть жирные пальцы в чаше с душистой водой, которую слуга держал перед ним.

— Я тоже так не думаю! Герцог ненавидит англичан и боится таланта стратега Генриха V. Он слишком хороший рыцарь, чтобы искренне не сожалеть о том, что он не был в Азенкуре и не принял участия в этом ужасном, кровавом, но героическом сражении. К несчастью, или, с точки зрения этой части страны, скорее к счастью, он больше думает о Бургундии, чем о Франции, и если даже и размышляет иногда о королевских лилиях, то только о том, что французская корона гораздо лучше сидела бы на его голове, чем на голове несчастного Карла VI. В этой игре войны и политики он, в конечном счете, надеется выиграть, поскольку богат, в то время как у англичан всегда не хватает денег. Это он использует Генриха V, а не наоборот. А что касается дофина Карла, то герцог в душе никогда не сомневался в его легитимности, но ненависть к нему и собственные амбиции находят выражение в этом публичном неприятии.

Гийом де Шандивер сделал большой глоток вина, облегченно вздохнул и удобно откинулся на подушках.

— Говорят, дофин делает все, что в его силах, чтобы снова привлечь Бургундию на свою сторону, и что он недавно прислал сюда тайного гонца. Может быть, с ним что‑нибудь случилось?

— Похоже, что так. Около Турне разбойники, которых, возможно, нанял Жан де Люксембург, наш военачальник, сочувствующий англичанам, устроили засаду. Решив, что де Монсальви мертв, они бросили его. Но ему удалось спастись, благодаря своевременной помощи одного неверного, врача‑араба, который неизвестно почему оказался там и, по слухам, отлично применил свои знания.

Последние фразы привлекли внимание Катрин, которая во время разговора мужчин думала о своем. Она жадно прислушивалась к тому, о чем говорил Гарэн. Но он как раз замолчал, чтобы выбрать на большом блюде, стоящем перед ним, несколько дамасских слив. Она не удержалась, чтобы не спросить:

— И… что же случилось с этим посланником? Он встретился с герцогом?

Гарэн де Брази, отчасти удивленный, отчасти обрадованный, повернулся к ней.

— Ваш интерес к моим разглагольствованиям, которые, возможно, немного скучны для дамы, — приятный сюрприз для меня, Катрин. Нет, Арно де Монсальви не удалось встретиться с герцогом. Раны задержали его, а к тому времени, когда он смог снова продолжить путешествие, герцог уже покинул Фландрию. Более того, монсеньор известил, что ему не о чем с ним говорить. Из последних сведений явствует, что капитан вернулся, чтобы долечиться, в замок Мегон‑сюр‑Йевр, где собрался двор дофина.

Было видно, что государственный казначей хорошо осведомлен о делах и действиях окружения дофина, и Катрин очень хотела задать ему еще несколько вопросов. Но она чувствовала, что проявить слишком большой интерес к капитану‑армакьяку было бы большой ошибкой с ее стороны, поэтому только произнесла:

— Будем надеяться, что в следующий раз это ему удастся…

Конец трапезы показался ей необычайно затянувшимся. Мужчины перешли к обсуждению финансовых вопросов, а Катрин ничего в них не понимала. Мари де Шандивер дремала в кресле, сидя все так же прямо. Катрин, со своей стороны, нашла прибежище в своих мыслях и только тогда вернулась на землю, когда Гарэн встал из‑за стола и объявил, что собирается уезжать.

Девушка бросила взгляд в окно. Было еще не очень темно и слишком рано, чтобы дать Гарэну уйти. Барнаби просил затянуть разговор до тех пор, пока не прозвучит вечерний звон. Она поспешно вскрикнула:

— Как, мессир, вы уже покидаете нас? Гарэн рассмеялся и, наклонившись к ней, посмотрел на нее с интересом.

— Сегодня вечер неожиданностей, дорогая! Я не предполагал, что мое общество так приятно вам.

Был ли он действительно доволен или его замечание звучало иронически? Катрин решила, что сейчас не стоит обращать на это внимания, и уклончиво ответила, скромно опустив глаза:

— Мне нравится слушать вас. Мы еще едва знаем друг друга. Если у вас нет никаких других дел и этот вечер не показался вам скучным и долгим, почему бы вам не побыть еще немного? Я хотела бы еще о многом вас расспросить. И кроме того, я совсем ничего не знаю о дворе.. о его людях, о том, как следует вести себя там…

Она зашла слишком далеко и проклинала себя за неловкость; она отдавала себе отчет о том, что на нее направлены удивленные взгляды, и не смела взглянуть на хозяйку, боясь неодобрительного выражения, которое могло появиться на ее лице. Такое настойчивое желание быть в мужской компании могло показаться доброй даме верхом нескромности. Но неожиданно ей на помощь пришел хозяин дома. Он был рад видеть, что женитьба, в которой он был заинтересован, начинается так хорошо.

— Останьтесь ненадолго, мой дорогой друг, поскольку вас так мило просят! Ваш дом близко. И я не думаю, что вы боитесь грабителей!

Улыбаясь невесте, Гарэн снова сел. Катрин с облегчением вздохнула, но не осмелилась посмотреть на человека, которого предавала таким образом. Она презирала себя за то, что вынуждена играть эту постыдную роль, но любовь была сильнее угрызений совести. Что угодно, но только не принадлежать никому, кроме Арно!

Когда, наконец, час спустя и добрых три четверти часа позже вечернего звона Гарэн распрощался с Катрин и хозяевами дома, была уже кромешная тьма. Катрин смотрела с каменным лицом, как он ускакал в ночь, навстречу смерти. Но мятежная совесть не позволила ей сомкнуть глаза всю ночь.

— Гарэн де Брази только слегка ранен, а Барнаби арестован.

Голос Сары вывел Катрин из полузабытья, в которое она впала на рассвете. Она увидела цыганку, стоящую около нее с пепельно‑серым лицом, тусклыми глазами и трясущимися руками. Сначала она даже не уловила значения ее слов. Казалось, она говорила Нечто абсурдное и невероятное… Но Сара повторила Катрин, взиравшей на нее с ужасом, страшное известие. Гарэн де Брази жив? Почему‑то теперь это не казалось ей таким уж существенным, и Катрин даже почувствовала облегчение. Но Барнаби арестован?

— Кто тебе это сказал? — спросила она слабым голосом.

— Жеан‑Толстосум. Он заходил сюда сегодня утром с сумкой и посохом просить подаяния. Он не мог рассказать мне больше ничего, потому что как раз в это время вышла повариха послушать, о чем мы говорим. Это все, что я знаю.

— Помоги мне одеться!

Катрин только что вспомнила совет, который дал ей нищий: если он когда‑нибудь понадобится, его можно найти у входа в церковь Святого Бенина. Это был как раз тот случай. В один миг она оделась и уложила волосы. Поскольку весь дом ходил ходуном, она решила выйти без особого предлога. Новость, что Гарэн стал жертвой нападения, распространилась по городу с необычайной быстротой, и, рассказывая об этом, каждый добавлял что‑то свое. Катрин стоило только сказать, что она собирается в город, в церковь вознести благодарность Господу за то, что он пощадил жизнь ее жениха, как Мари де Шандивер позволила ей выйти в сопровождении Сары.

Когда они шли через Бург, то видели, как домохозяйки перекликаются из окон через улицу или собираются небольшими группками в тени разрисованных металлических вывесок, чтобы обсудить последние слухи. Казалось, новость никого не удивила. Приход государственного казначея к достатку и власти был слишком стремителен, а его любовь к показной роскоши слишком очевидна, чтобы не нажить себе множество врагов. Но Катрин и Сара не остановились, чтобы послушать сплетни. Они спешили к городскому крепостному валу и великолепным зданиям, которые входили в аббатство Сен‑Бенин, одно из самых крупных во Франции. Катрин ни о чем не могла думать, кроме того, о чем собиралась узнать у Жеана‑Толстосума. У нее ныло сердце.

На площади у церкви и у ворот аббатства народа было мало. Несколько человек входило в церковь. В высоких восьмиугольных башнях, сложенных из нового камня цвета густых сливок, колокола отбивали похоронный звон. Обе женщины должны были подождать, пока похоронная процессия медленно пересечет площадь и войдет в церковь. Монахи в черных шерстяных рясах несли носилки, на которых лежал покойник с непокрытым лицом. Члены семьи и плакальщики следовали за ними: совсем немного народа, так как это были похороны невысокого разряда.

— Я не вижу Жеана, — прошептала Катрин из‑под вуали. — А, вот он! У входа… тот монах в коричневой рясе…

На бродяге было коричневое одеяние монаха нищенствующего ордена: с сумой через плечо и посохом в руках он просил гнусавым, монотонным голосом милостыню для своего монастыря. По пристальному взгляду, который он кинул на нее из‑под пыльного капюшона, Катрин поняла, что Жеан узнал ее. Подойдя ближе, она положила монетку в протянутую руку и быстро пробормотала:

— Я должна поговорить с вами сейчас же!

— Как только эти крикуны войдут в церковь, — не изменив голоса, ответил ей «монах». — Из глубины взываю к тебе, Господи!

Когда похоронная процессия вошла в церковь, он провел женщин в тень большого портика.

— Что вы хотите знать? — спросил он.

— Что случилось?

— Все довольно просто! Барнаби хотел один сделать дело… «Это личное дело, — сказал он, — и слишком рискованно вовлекать кого‑либо еще из парней». Дело не в том, что нам не стоило рисковать, если учесть, сколько драгоценностей бывает обычно при себе у казначея! Но вы же знаете Барнаби! Все, что он разрешил мне сделать, это присматривать за ним. Я пытался уговорить его взять с собой на всякий случай Мясника, понимаете? Брази еще молодой человек, а Барнаби уже стареет. Но с таким же успехом можно вразумить каменную стену! Он так же упрям, как мул епископа. Поэтому мы сделали так, как он хотел. Я следил, не идет ли кто со стороны Бурга, а он прятался за фонтаном на углу улицы. Я увидел, что кто‑то приближается, а за ним следует грум. Я свистнул, чтобы предупредить Барнаби, и спрятался. Как только казначей подъехал к фонтану, Барнаби прыгнул на него с такой силой, что сбросил с лошади. Они боролись на земле, а я присматривал за грумом. Но тот оказался не из храброго десятка. Жалкий трус, вот он кто. Он сразу же пустился наутек, моля о пощаде!.. Потом я вроде бы увидел Барнаби и хотел подойти к нему помочь сбросить тело в Ош. Я даже набрал больших камней — и вдруг увидел, что это вовсе не Барнаби, а тот, другой… Гарэн… А Барнаби лежал на земле и стонал, как женщина при родах.

— Уж если и был момент прийти ему на помощь, так это именно тогда, — отрезала Катрин сухо.

— Я как раз и собирался, будьте уверены! Но только я вынул нож, чтобы сразиться с Гарэном, как с улицы Тотпур появилась стража. Брази закричал, и они бросились к нам. У меня времени хватило только на то, чтобы улизнуть. Их было слишком много на одного бедного одинокого нищего, чтобы померяться силами, — закончил он, сокрушенно улыбаясь.

— Что они сделали с Барнаби?

— Я видел, как двое стражников подхватили его и потащили, не слишком церемонясь. Он был тих и спокоен, как мертвый боров, но он был жив… Я слышал, он дышит! Офицер стражи велел забрать его в тюрьму. Там он сейчас находится… в замке, где казарма кавалеристов. Вы знаете, о чем я говорю?

Катрин кивнула. Она нервно теребила пальцами уголок часослова в бархатном переплете, лихорадочно соображая, что нужно сделать, чтобы вызволить старого друга из тюрьмы.

— Мы должны вытащить его оттуда! — сказала она. — Его надо как‑то освободить.

Грустная улыбка появилась в уголках кривого рта Жеана. Он протянул деревянную миску трем хозяйкам, проходившим мимо. В чепцах и передниках они походили на торговок с рыночной площади на Бурге, пришедших помолиться в перерыве между торговлей.

— Конечно, он выберется оттуда, но совсем не так, как вы думаете! Его пригласят прогуляться на Маримон, чтобы приятно поболтать с главным «мясником» монсеньора.

Жест, которым он сопроводил это замечание, был недвусмысленным. Указательным пальцем Жеан провел по горлу, как бы рассекая его. Катрин побледнела.

— Если кто‑то и виноват, так это я, — сказала она решительно. — Я не могу позволить, чтобы Барнаби умер такой смертью из‑за меня! Есть ли какой‑нибудь способ помочь ему убежать… может, деньги? Много денег?

Она подумала о драгоценностях, подаренных ей Гарэном, и которые она бы с радостью отдала. Слово «деньги» возымело мгновенное действие на Жеана. Его глаза заблестели, как огоньки.

— Это может подействовать! Только я не думаю, что Жако де ла‑Мер поможет вам, прекрасная Катрин. Сейчас вы не пользуетесь у него успехом. Говорят, что это вы втравили одного из его лучших людей в беду, и все из‑за глупого женского сумасбродства! Другими словами, я предлагаю вам какое‑то время держаться от него подальше. Никто не будет слушать ваши объяснения, а вы можете пострадать. Жако не из самых великодушных людей, когда его гладят против шерсти!

— А вы? — спросила Катрин. — Не поможете ли ты мне?

Жеан промолчал. Он подумал немного и пожал плечами:

— Да. Я готов вам помочь. Потому что я из того сорта дураков, которые никогда не могут сказать «нет» красивой девушке! Но что можем сделать вы и я?

Не говоря ни слова, Катрин наклонила голову, чтобы скрыть слезы, наполнившие ее глаза. Сара потянула ее за рукав и осторожно обратила ее внимание на женщин, которые как раз входили в церковь и с любопытством уставились на странное трио, которое они составляли. Жеан потряс миской перед ними, прося милостыню гнусавым жалобным голосом. Как только женщины ушли, он прошептал:

— Вам лучше здесь не стоять… Я обдумаю все и посмотрю, не смогу ли найти чего — нибудь. В конце концов, Барнаби еще не казнили… и этот проклятый казначей еще жив…

Упоминание о Гарэне сразу высушило у Катрин слезы. Ей пришла идея. Возможно, сумасшедшая идея или, по крайней мере, отчаянная, что часто бывает одно и то же. Она взяла Сару за руку.

— Пошли, — сказала она таким решительным голосом, что цыганка испугалась:

— Куда, любовь моя?

— К мессиру де Брази. Я должна поговорить с ним…

Не давая Саре времени возразить, Катрин повернулась и вышла из Сен‑Бенина. Приняв какое‑то решение, она всегда действовала сразу же, не останавливаясь, чтобы взвесить все «за»и «против». Запыхавшаяся Сара спешила за ней, пытаясь убедить ее, что такой визит со стороны молодой незамужней девушки неприличен, что госпожа де Шандивер, несомненно, будет строго ее бранить и что Катрин рискует своей репутацией, идя в дом к мужчине, даже если этот мужчина — ее жених. Не слушая ее, Катрин шагала все так же торопливо, устремив глаза в землю.

Миновав церковь Святого Иоанна, она свернула в узкую улицу Птичьего ряда, где воздух был наполнен кудахтаньем кур и пронзительными криками гусей и уток. Низкие живописные дома со множеством намалеванных вывесок и древнееврейскими символами возвращали в те дни, когда эта улица была частью еврейского квартала. Гарэн де Брази жил на дальнем конце города, в большом и внушительном особняке, окруженном высокими стенами, который стоял на углу Воротной улицы, где располагались сверкающие, привлекательные лавки золотых дел мастеров.

Когда она вышла на рыночную площадь, котлы продавцов требухи уже кипели вовсю. Катрин зажала нос, чтобы не чувствовать тошнотворный запах крови и жира. Базар был в полном разгаре, и было трудно пробиться между мясными рядами, которые пр


Поделиться с друзьями:

Автоматическое растормаживание колес: Тормозные устройства колес предназначены для уменьше­ния длины пробега и улучшения маневрирования ВС при...

Индивидуальные и групповые автопоилки: для животных. Схемы и конструкции...

Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰)...

Археология об основании Рима: Новые раскопки проясняют и такой острый дискуссионный вопрос, как дата самого возникновения Рима...



© cyberpedia.su 2017-2024 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав. Мы поможем в написании вашей работы!

0.122 с.