Центральная часть Срединных равнин. Графство Аландское. Замок Сарайн — КиберПедия 

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Центральная часть Срединных равнин. Графство Аландское. Замок Сарайн



 

Он лежал в глубокой мягкой постели. Обложенный белыми подушками, закутанный в теплые одеяла, он чувствовал себя непривычно комфортно, а окружающее пространство для него ограничивалось тяжелыми складками темно‑синего полога. Где‑то там, за этими матерчатыми стенами, шипели и хрустели дрова в затухающем камине, но полутьма давящей завесы не пропускала ни единого проблеска огня.

Человек пошевелил рукой – передернулся от боли, двинул другой – терпимее. Пальцы аккуратно нащупали широкую повязку, обмотанную вокруг его тела – бок и живот были полностью перебинтованы, да так туго, что даже дышалось с трудом. Раненый подумал, что теперь он отчасти понимает ту боль, какую испытывают все благородные дамы, что носят корсеты. Воздух с трудом проникал в легкие, возможно, именно поэтому у него начала сильно кружиться голова, когда он рискнул приподнять ее с подушки. А быть может, он еще просто не отошел от раны? От ран... Тугая повязка перетягивала и плечо, рукиó он почти не чувствовал.

Сколько он здесь лежит? Все равно... Главное, что лежит в теплой постели, а не припорошенный сухой, безжизненной землей или сброшенный в гадкую зеленую топь.

Что же произошло с ним после того, как он упал во тьму? Этого он не помнил. Но помнил почему‑то другое. В воспоминаниях всякий раз отчетливо вставали двое старших мальчишек. Один – высокий, сильный, с красивыми каштановыми волосами и глазами цвета сосновых иголок. Второй – стройный, подвижный, с горящим взором серо‑зеленых глаз и вьющимися русыми волосами. Ухоженные, холеные и избалованные – сам он таким никогда не был.

Старший мальчишка, зеленоглазый, отчего‑то его никогда не любил и старался всюду унизить и оскорбить, его дружок недалеко от него ушел. Он не помнил, чтобы когда‑то играл с ними, даже когда они были совсем маленькими детьми. Даже когда старик‑маг просил их брать его с собой в свои игры, они жестоко прогоняли ненужного им младшего или же просто игнорировали, будто его рядом с ними и нет совсем. Тогда он плакал, обижался, бежал жаловаться магу или благородному лорду Уильяму, что еще больше злило его «товарищей».

Зеленоглазый, наслушавшись сказок старого волшебника о легендарной птице‑фениксе, возомнил себя ею и старался показаться бóльшим, чем являлся на самом деле. Его дружок поддерживал эту глупую игру. Они вечно что‑то устраивали, куда‑то убегали, нарушали правила, все, какие только могли, – назло лорду Уильяму и старому магу.



Когда он был еще несмышленым (в их, конечно, понимании) ребенком пяти лет, он просил их взять его хоть раз с собой, но высокомерный и напыщенный зеленоглазый говорил: «Тебе с нами нельзя, малышня, у нас – взрослые дела! Мы рыцари, а тебе еще нужно сказки перед сном рассказывать, а то заснуть не можешь!»

«Да! – поддерживал его товарищ. – Пойди вон поиграй с Изольдой и Леоннеей! Они – достойная тебя компания! Побежали, Ди!»

И они убегали, оставив его на расправу этим двум несносным девчонкам, дочерям графа и герцога.

Что было спрашивать с гордеца Ди? Он всегда таким был. Но вот кого он никогда не мог понять, так это Тели! Он ведь являлся ему почти братом! Но кузену было на него абсолютно плевать.

Он, к слову, платил им тем же. Всякий раз старался досадить. Очень метко несколько раз пожаловался – обоих на неделю посадили под замок, лишив сладкого. В другой раз их заперли на полторы недели, а в третий... они его просто побили. Но ему было все равно – он и дальше продолжал на них жаловаться, всюду, где мог, портил им их приключения и «подвиги».

Поэтому нечего удивляться, что к восьми годам он стал озлобленным, похожим на волчонка, противным мальчишкой, который всюду и всем при любом удобном случае делал пакости. Таким он, признаться, и остался на всю жизнь...

Человек в кровати запел, точнее, засипел свою любимую песню, старую балладу, еще из тех, где рифмы не всегда созвучны, зато слова продирают до дрожи... Эту песню он услышал однажды в одном довольно‑таки мрачном трактире где‑то неподалеку от перекрестка гортенского и хианского трактов:

 

Кровью на лезвии вычерчен путь.

Не скрыться с него, не сойти, не свернуть.

Грохочет погоня, пасть скалят мечи –

Тропа твоя зыбка, как пламя свечи.

Шаг в сторону – пропасть, дух в пятки уходит,

Но выбор твой сделан, тебе он подходит:

Ты весь – лицедейство, тысячи масок,



Вся твоя жизнь из опасностей‑красок.

Подставишь, предашь, оклевещешь, солжешь,

Убьешь, если надо, вонзишь в спину нож.

Повсюду враги: и свои, и чужие,

Ты больше, чем жизнь, любишь игры такие...

 

Мягкие подушки в его жизни являлись непривычной роскошью, хотя по своему положению он просто обязан был все свободное время возлежать на перинах. Вместо этого он бродил по дворцу как тень и всем, кому только мог, старался испортить настроение, сделать какую‑нибудь гадость. Один раз даже поджег лучиной знаменитое алое перо на шляпе его сиятельства сеньора Прево. Оттого и личная неприязнь Бриара к его персоне, которая аукнулась ему много лет спустя.

Вскоре он стал замечать, что его сторонятся, его избегают. Бывшие навязанные «подружки» все куда‑то поисчезали, он остался в полном одиночестве. Даже старый маг находил всякий раз какой‑нибудь предлог, чтобы улизнуть от этого вредного, назойливого ребенка – еще бы, он же вечно был так занят! Боролся со страшными и безжалостными темными магами. Темные маги... они всегда привлекали его, озлобленного на весь мир мальчишку, в их образе он мог разглядеть некую романтическую таинственность, их сила, независимость, возможности всегда его восхищали. Ему были не по душе слезливые рассказы о светлых рыцарях и прекрасных дамах – он любил истории о страшных некромантах и их зловещем колдовстве. Он решил, что однажды сам станет темным магом и непременно всем отомстит.

Его любимым персонажем сказок всегда был Черный Лорд Деккер, великий и могучий повелитель некромантов мрачного Умбрельштада, хотя первое место для мальчишки он делил с другим колдуном – печально известным убийцей Коррином Уитмором, которого все знали под прозвищем «Белая Смерть». И если хладнокровный и величественный Черный Лорд символизировал для него, ребенка, благородство и силу, то Коррин Уитмор – гнев и страсть. Страшные сказки о темных магах... Они очень повлияли на его еще не окрепшее сознание и мировосприятие. Он частенько бродил по дворцу в тянущейся за ним едва ли не на пять футов по полу черной мантии, набросив глубокий капюшон на голову. Истинный призрак в истинно кровавом поместье.

Даже лорд Уильям, который всегда поддерживал вечно обиженного мальчугана и был тому самым близким человеком – поскольку его родители умерли, когда он был совсем мал, – больше не выказывал ему отеческих чувств, ссылаясь на загруженность делами королевства. Славный Лорд‑Протектор был действительно настолько занят, что не мог выделить даже пяти минут на ребенка – сирота его прекрасно понимал, – чужого ребенка.

Мать умерла при родах, отец прожил еще полгода. Потом случилось то, что сделало ничего не осознающего младенца кровным должником. В бою с орками отца, тяжелораненого, из боя вытащил сотник королевских войск Граймл, продлив тому жизнь на полторы седмицы мук и горячки. Он все равно умер от ран, оставив сына. Сына, который спустя много лет все же отплатил свой долг – должно быть, чересчур дотошно, – он вытащил Граймла из боя, но тот так же скончался от полученных ран. Долг был выплачен до последнего тенрия и до последнего мучительного вздоха, до последней капли кровавого пота и последнего слова предсмертного бреда.

Но это было гораздо позже. Как говорилось, сирота, истово увлекавшийся темными магами и их зловещими деяниями, рос во дворце в полном одиночестве, пока однажды, когда ему было восемь лет, он не решил проследить за Ди и Тели, которые в очередной раз оставили в дураках своих охранников и сбежали из дворца и города.

Далеко он за кузеном и его лучшим другом не прошел. Спрятавшись вместе с ними в телеге с сеном, что направлялась из столицы в деревню, он проехал всего лишь несколько миль по тракту, пока они его не заметили. Надавав незадачливому шпиону подзатыльников и немного вываляв в пыли, они ссадили его прямо в лесу.

Обиженный ребенок пошел в чащу и шел так несколько часов, пока не выбрел к небольшому озеру. Там он и сел отдохнуть. И там он встретил ее...

Раненый все бормотал себе под нос свою песню:

 

Шпионом родился, не лги, что им стал,

Ведь в сердце твоем только ложь и металл,

Кинжал, склянка яда, поддельные письма.

Всегда одиночка, везде независим.

И дома ты не был, казалось, сто лет,

Но поздно обратно, для всех – тебя нет.

Твой дом не сожжен, но семья как чужая.

«Зачем их оставил?» – себя проклинаешь.

За что ты боролся, ответь наконец?!

Глупец ты, бродяга и снова глупец!

Уходишь все дальше; не жди, что вот‑вот

Окликнут тебя или взгляд позовет.

Придет новый день, и ты в путь соберешься,

На голос любимой не обернешься.

Хохочет опасность, и ждешь, чтоб убили...

Ты больше, чем жизнь, любишь игры такие...

 

Она тоже вышла из леса. Красивая, богато одетая, как Изольда или Леоннея, но что‑то в ней было другое. Теперь, спустя много лет, он четко осознавал, что именно – тогда она просто не знала, кто он такой. Она подошла и села рядом, что‑то говорила ему, но он не слушал, он думал, как бы оскорбить ее побольнее – такая черствая была у него душа.

Тонкие черты, глубокие, словно это самое озеро, карие глаза, открытое приветливое лицо. И улыбающееся ему... улыбающееся. Ему уже давно никто не улыбался. Извечные вымученные оскалы и натянутые, как струны на арфах, усмешки придворных не в счет. Давно прошли те времена, когда он мог зайти в кабинет к лорду Уильяму и тот, увидев его, радовался, откладывая в сторону перо, свиток с очередным указом, и рассказывал ему какую‑нибудь занимательную старинную историю. Теперь все на него смотрели с плохо скрываемым отвращением и презрением.

«Меня зовут Агрейна», – сказала она.

И имя у нее красивое. Может, столкнуть ее в озеро? Посмотреть, как она будет плакать, вся мокрая и грязная... или вообще утонет. Слезы потекут у нее по щекам, смешиваясь с озерной водой. Кувшинка застрянет у нее в волосах... Она очень красиво смотрелась бы с кувшинкой... Стоп. Что за глупые мысли!

Он думал, как бы ее обидеть, чтобы было побольнее, – совсем незнакомая девчонка не сможет на него наябедничать...

Он смотрел на ее отражение в глади озера. Очень красивая и, было видно, добрая, не то что эти... подлизы и злюки, дочери глупых придворных, которые только и пытались заманить его, обречь на дружбу с собой, а затем, в будущем, он это уже тогда понимал, и на выгодную женитьбу. Их мамочки и папочки заставляли их делать это. Как же они противились, не хотели, эти разукрашенные всякими бантиками и рюшечками куклы! Они плакали, они топали ножками, но все равно шли «дружить» с капризным мальчишкой из королевской семьи, со злым принцем Кларенсом, что таскал их за косы и швырял в них грязью. Который обзывал их и угрожал заколдовать – даром, что в те времена ему это было сделать не легче, нежели взлететь.

Она, эта незнакомая красавица Агрейна, все время спрашивала, как его зовут, но он упорно молчал. Спустя тридцать лет он, конечно, понимал, что его показная гордость и отчужденность выглядели тогда до боли глупо, но сейчас уже было поздно что‑либо менять.

Ди и Тели всегда смеялись над его тонким девчачьим голоском, поэтому он не хотел и с ней говорить. Он боялся, что она расхохочется или, что еще хуже, просто убежит. Но какой‑то странный порыв заставил его сказать:

«Меня зовут Клэр».

Она не убежала, даже не засмеялась! Вместо этого сказала:

«У тебя очень красивый голос, такой добрый и глубокий».

Тогда от удивления и неожиданности он едва во второй раз не плюхнулся в воду – первый был, когда она тронула его за плечо, только появившись на поляне.

Он больше не хотел ее обижать. Никто не относился к нему с добротой, даже лорд Уильям перестал. А как же он удивился, когда узнал, что его новая знакомая – родная дочь Лорда‑Протектора.

Он просил, чтобы ему позволили остаться в замке Агрейны, старый маг, Лорд‑Регент и сэр Уильям, Лорд‑Протектор, согласились, лишь бы избавиться от него и не видеть каждый день во дворце. Как он был им благодарен, они даже не представляют...

Человек в кровати здоровой рукой потеребил синий бархатный полог – это именно та комната, где когда‑то жил этот злой и обидчивый мальчишка, которому так не повезло родиться принцем королевской крови. Это именно та кровать, на которой он столько раз засыпал в своем жестоком и безрадостном детстве.

Хриплый голос все так же шептал балладу:

 

В руке зажата сталь, погоня дышит в спину.

В глазах застыл испуг, представил ты картину:

Сбежать уже никак, лишь только обернись...

И жизнь на волоске, не сон, но ты проснись!

Торчит кинжал в спине согнувшейся твоей –

То значит, что шпион другой удачливей, хитрей.

Твой долг сполна оплачен, и ты забудь о нем,

Колени преклонишь не ты пред королем.

Ты помнишь этот день, как будто бы сейчас,

Ты помнишь свою гордость и роковой приказ.

Ты их всегда, не думая, старался‑выполнял.

И многих на пути своем безжалостно убрал.

Но вот и твой черед настал с удачею проститься,

Безвыходно и глупо, но ты, брат, провалился.

Подставил сам себя, от смерти не уйти,

Враг ловок и хитер – сумел тебя найти.

Лишь погибель – удел или цепи стальные.

Ты больше, чем жизнь, любил игры такие...

 

Хриплые слова баллады закончились всхлипом.

Теперь он плакал. Человек в комнате совершенно точно плакал! Большая подушка глушила рыдания, но даже через толстую дубовую дверь гостевой спальни их было слышно. Последние слова он шептал сквозь слезы. Их уже было почти не разобрать, поэтому леди Агрейна – совершенно недостойное поведение для благородной, хорошо воспитанной дамы! – вплотную прижала ухо к замочной скважине.

Закончив шептать свою печальную балладу, Кларенс замолчал. Каждый вздох сопровождался хрипом. Сердце леди Агрейны сжалось. Неужели это все происходит наяву, происходит не во сне?

– Я знаю, что ты там! – вдруг воскликнул он.

Леди Агрейна даже отшатнулась от двери. Не пристало взрослой и, несомненно, приличной даме подслушивать у чьих бы то ни было дверей, а уж тем более если это дверь комнаты в твоем собственном доме.

– Позволите? – Она легонько постучала.

– Да, разумеется, – послышалось из‑за двери. – Это ведь твой заóмок.

Леди Агрейна набрала в легкие побольше воздуха, будто не переступала порог, а прыгала в бушующую воду с самого высокого в мире водопада, и вошла в комнату.

Он лежал, облокотившись на десятки подушек, и казался таким жалким, невинным... обманчиво невинным.

– Ну, здравствуйте, миледи. – Он попытался подняться, но она ему не позволила.

– Как ты попал сюда, Клэр? Что произошло? И что происходит сейчас? – Она говорила с ним впервые за очень долгие годы, и даже просто вымолвить его имя оказалось очень тяжело. Легче было называть его просто – «Некромант».

Леди стояла в нескольких шагах от распростертого на кровати Кларенса, наблюдая за ним со злостью и болью. Она не хотела приходить к нему, но не могла не прийти.

– Ты не хочешь поинтересоваться моим самочувствием? – лукаво прищурился принц Лоран. – Ты не желаешь поинтересоваться, как я поживал все эти годы? Не хочешь спросить кое о чем другом, моя дорогая Рейн?

– Не смей меня так называть, Некромант! – Леди в гневе сжала кулачки.

– Ты совершенно права, – вдруг отвернулся он, глядя на бушующую за окном грозу. – Ты во всем права.

– Зачем ты пришел? – Слеза скатилась по ее щеке. – Зачем ты появился посреди моего зала? Зачем?..

Она закрыла лицо руками, а он все так же смотрел на грозу.

– Я пришел туда, где находится в плену мое сердце, – прошептал он. – Я пришел туда, где ты, надеясь перед смертью хотя бы взглянуть на тебя. Тогда мне не был бы страшен ни один демон на той стороне. Мне вообще уже ничего не было бы страшно. Я просто хотел вернуться домой. Но нет, я не умер, – зло усмехнулся некромант. – Почему‑то я не отошел в мир иной, хотя совершенно точно раны мои были смертельны. Ты... это ты что‑то сделала.

– Это не я! – Леди превратилась вдруг в ледяную статую. Помертвевшую и бесчувственную. – Я бы никогда не позволила тебе выжить, я не стала бы спасать какого‑то некроманта! Это ворон. Черная птица прилетела следом за тобой. У нее к лапкам были привязаны две фляги. Целебная жидкость в одной из них и спасла тебя.

– «Какого‑то некроманта»? – только и спросил Кларенс, остальная часть ответа леди Агрейны прошла мимо его ушей. – А помнится, раньше ты... ты меня...

Женщина подошла к раненому, склонилась над ним. На ее лице появилась легкая, свободная улыбка. Такая родная, такая любимая. Неужели она вернулась? Неужели он смог растопить ее сердце? Она вспомнила его. Не того, кем он притворялся почти тридцать лет, а того, кем он был, когда они были вместе, когда любили друг друга! Может быть, он выжил не зря? Может быть, ему еще удастся все вернуть?

Эти глаза, совсем молодые, такие прекрасные, такие глубокие. Они снились ему каждую ночь, их он видел каждый раз, когда опрокидывал себе в горло отраву, превращавшую его в некроманта Магнуса Сероглаза. Он видел их и не задумывался ни на секунду. Он все это делал ради них одних, этих глаз. К Бансроту и короля, и королевство, и народ, и... и всех. Только ради нее он вступал во тьму. Неужели ее любовь к нему вернулась?

Леди Агрейна наклонилась к самому его лицу. Он видел каждую веснушку на ее щеках, видел каждую ресничку. Он смог различить в ее дивных глубоких глазах собственное отражение. Почувствовал исходящее от нее тепло и этот приятный фиалковый запах. Сердце Кларенса в безумии забилось, а горячая кровь вспенила заледеневшие и покрытые инеем жилы, застывшие, казалось, навеки в его жизни некроманта. Он помнил... он чувствовал...

– Я всегда ненавидела тебя. – Лицо красивой женщины исказилось страшной яростной усмешкой. Сэр Кларенс отпрянул в сторону, в глазах потемнело от дикой боли. – Я тебя ненавидела и сейчас ненавижу, проклятый Некромант.

За окном пропел привратный рог, кто‑то приближался к Сарайну, замку графов Аландских.

– Слышишь, Некромант? Это едет мой жених. Сэр Кевин Нейлинг, благородный наследник благородного рода, сын барона Фолкастлского – человек, который меня любит и которого люблю я. Многое изменилось в твое отсутствие, Некромант. Для тебя же будет лучше, если ты не будешь показываться из этой комнаты и исчезнешь туда же, откуда появился.

Сказав это, графиня вышла за двери.

Раненый закрыл лицо ладонями и тихо‑тихо заскулил. Он плакал, теперь он мог себе это позволить.

А леди Агрейна билась в немых рыданиях по ту сторону двери...

 

 

Глава 2

В пасти кошмара,

Или Прибывший издалека

 

Портреты и пыль, почерневшие рамы –

Осколки былого, свершившейся драмы.

Их лица – лишь тени в плену отражений,

Разбитых зеркал, пелены наваждений.

Ты знал их. То отблески жизни забытой,

Печальной, трагичной, никчемной, убитой...

Ты видишь их вновь, словно взялся руками,

И режут осколки ладони краями...

Здесь в каждой крупице насыпано боли,

Фрагменты полотен – все части юдоли.

И в них ускользающий призрачный облик

Кровавою дланью рисует художник.

Выводит на сердце стальною иглою...

Признанья и клятвы, что скрыты золою.

Сожженных, заброшенных, сломанных зданий,

Твоих преступлений. Твоих наказаний...

Но старые рамы пощады не знают,

Что злобные псы, рвут на части, терзают.

От них не сбежать: это сны твои, грезы,

Острее, чем явь, чем шипы черной розы...

«Портрет».

 

Баллада, написанная

на старом клочке пергамента,

найденном на запыленном чердаке

одного из домов Дайкана

 

Где‑то в стране Смерти

 

Черный тракт тянулся в безызвестность, рождаясь, словно смоляная река, истекающая из огромной мраморной арки. По бокам этого белого, как полированная кость, сооружения к багровому небу тянулись двадцатифутовые, походящие на человеческие хребты, колонны, на чьих гротескных капителях, выполненных в виде огромных ладоней, возлежал треугольный фронтон, украшенный тонким лепным барельефом. В его центре рукой неведомого мастера была изображена тонущая в тяжелых складках одеяния фигура с оперенными крыльями таких размеров, что казалось, будто они могут поднять в воздух не только своего обладателя, но и, должно быть, какой‑нибудь город. Лица у этого существа не было, а вместо него – гладкий, как зеркало, овал. У ног крылатого в различных позах застыли семеро изломанных силуэтов, у каждого из которых четко проглядывала лишь определенная часть тела: у кого‑то – рука с когтями, у другого – обтянутая тонкой кожей грудная клетка с провалом на месте сердца, у третьего – нижняя часть лица, где отсутствовали губы, и вместо них грубые десны переходили в загнутые, словно крючья, клыки; четвертый (согбенный в рабском молении) обнажал хребет с выступающими из‑под кожи шипами, вырывающимися из позвонков; у пятого был хвост, шестой являлся обладателем длинных, до самых щиколоток, волос, а седьмой – пары могучих перепончатых крыльев.

Все эти семеро отталкивающих своей гротескностью и ужасающих уродствами существ попирали ногами ленту фриза в основании фронтона. Из нее тянулись скульптурные человеческие руки с подагрическими веретенообразными утолщениями на суставах кистей и безобразными пальцами, скрюченными и изломанными так, будто некогда они пытались ухватить податливый и зыбкий край надежды и застыли в этом мгновении извечной неудачи. Как уже говорилось, фронтон лежал на двух огромных мраморных ладонях, служащих своеобразными капителями белых хребтообразных колонн. По сторонам от этих каменных позвоночных столбов, будто бы подпирая их спинами, высились статуи крылатых созданий, облаченных в долгополые плащи с капюшонами. У всех этих фигур было по четыре руки, и в каждой они сжимали по кривому, как усмешка Бансрота, серпу. То были Хакраэны – жнецы смерти. Только не следует путать подлинных Собирателей Жизней и этих их двойников, высеченных из камня, ибо по существу своему они различны, и цели у них иные. Подлинные – это те, что всегда несутся, как чумной ветер, перед телегой‑труповозкой Анку, предвосхищая агонию, обрывая человеческие жизни и похищая последний вздох. Питающиеся людской неудовлетворенностью по прожитой жизни и бессмысленными сожалениями, они – Последние Вестники. Мнимые же – лишь облик подлинных, увековеченный в белом мраморе. Но здесь они стояли не просто так, и причиной тому являлись те, кто приходили в Край‑Где‑Все‑Рано‑Или‑Поздно‑Оказываются незваными, невзирая на устоявшиеся законы и запреты. Вот тогда Хакраэны‑Из‑Камня оживали, и их серпы обрушивались на дерзкого, разрывая его плоть на куски. Все же остальное время они были безжизненны и неподвижны, не имея всех тех привилегий, которыми отличались от них подлинные Собиратели Жизней, вроде дыхания, свободы движений, возможности ощутить земную твердь под ногами и твердь небесную под крыльями. Долгие века они служили лишь украшением Черной Арки, вселяя последний ужас в покойных и наполняя им их души.

Больше в этом сооружении не было ничего, кроме, собственно, его сути – прохода. Сама арка: свод, статуи Хакраэнов, фризовая окантовка фронтона – все это походило на чудовищную раму огромного зеркала. Тонкая смолянистая пленка была жидкой и перетекала сама в себя, постоянно исходя то мелкой рябью, то прекрасно видимыми волнами, а порой в ней проглядывали даже чьи‑то судорожные ладони и искаженные мукой лица.

Черная Арка – так назывался этот проем, через который входят, но никогда не возвращаются обратно. Истинное начало Конца, черта, отделяющая этот свет от света того. Это был тонкий Край, за которым начинался Последний Путь – та самая дорога шириной тринадцать футов, вымощенная черным кирпичом.

И именно благодаря этой Арке их называли Ступившими за край. Это были те, от кого каменные Хакраэны как раз и должны были охранять просторы Смерти, те, кто был вне закона по ту сторону, и те, кто утратил последнюю совесть, явившись в этот день сюда в таком количестве.

Статуи мраморных стражей поворачивали к незваным гостям головы, из‑под капюшонов лился едва слышный угрожающий шепот, но поделать холодные статуи ничего не могли – чужаки умели обманывать саму смерть – что им были какие‑то ее жалкие прислужники.

Черный кирпич дороги ложился под ноги, хотя идти вперед совсем не хотелось. По обеим сторонам Последнего Пути, точно застывшие волны могучего прилива, тянулись вдаль холмы, поросшие бесцветной травой и колючим терновником.

Несколько человек уверенно, но не быстро шагали вперед, и в какой‑то момент и сама Арка, да и начало дороги исчезли, и если оглянуться, то можно было бы увидеть лишь те же холмы, что и впереди, тот же горизонт, ту же безрадостную картину.

Впереди всех шел Черный Лорд. Глаза его были закрыты, но он и не думал оступаться на камнях или хоть немного замедлять движение – он вслушивался. На грани сознания в разлившемся кровавом багрянце неба хлопали крылья, в неизмеримой дали по черному кирпичу стучали копыта... и колокол. Погребальный колокол бил в этот час на всех башнях страны Смерти. Деккер Гордем походил на черного дрозда в своем любимом бархатном камзоле, расшитом серебряной нитью; поверх камзола был наброшен Черный Плащ, который с момента перехода через Арку ожил и начал двигаться на плечах своего господина, шурша драпировкой и ежесекундно изменяя очертания складок и течение материи. Подчас в ткани будто бы проглядывали ехидно ухмыляющиеся рты, но проходил всего какой‑то миг, и они вновь становились не более чем сгибами на шелке. Перед Черным Лордом в воздухе висел старый железный фонарь, а тонкий огонек свечи в нем походил на бьющегося в агонии крошечного бледного человека, запертого в черной клетке, и действительно – пламя напоминало обнаженную фигуру с ногами, вплавленными в воск. Бедный пленник все рвался и рвался, распаляясь все сильнее и исходя жаром, но на его муки никто не обращал внимания.

Пятеро старших некромантов, шагающих вслед за повелителем, выстроились кольцом и походили на конвой, ведущий в центре заключенного. Тот же, кто шел в окружении темных магов, сегодня должен был либо присоединиться к их числу, либо сгинуть в безызвестности и навеки утратить душу. Довольно завышенная цена за влияние и величие, и мало было тех, кто решился бы ее выплатить, но только не он. Он был готов, лично выдавив из себя все сомнения и страхи, словно яд из раны. И сегодня он станет Ступившим за край и будет первым, кому это удалось из всех тех некромантов, что пытались после Анина, который вошел в число старших более ста лет назад.

Амбициозный темный маг почти добился своей цели, и для этого ему пришлось изрядно покрутиться, устраняя любую возможную помеху, просчитывая десятки ходов и всерьез обдумывая каждую мыслимую вариацию последующих событий... Осталось лишь одно. Последняя проверка и посвящение. Этот шаг отнюдь не легок, нет – ведь добрую сотню лет ни одному из пытавшихся стать Ступившими некромантов это не удавалось. Что ж, если и он оплошает, запасной план всегда наготове, а душу свою он так просто никому не отдаст. Его звали Магнусом Сероглазом, и до того, как стать некромантом, он был никем – просто тенью, которую все избегают, ненавидят и боятся. И хоть его всегда окружали роскошь и пышная обстановка, он носил дорогие наряды, а семья его была очень влиятельной и богатой, он всю жизнь чувствовал себя лишним и чужим под родной крышей. С самого детства он любил страшные истории о жутких тварях ночи, прислужниках смерти и безжалостных убийцах – этих темных магах, шагающих вокруг него, а сейчас он сам приблизился к ним, сейчас он шествует на расстоянии вытянутой руки от каждого из них. Сказки стали явью, и скоро он сам станет страшной сказкой. Ну и роль он, само собой, примерил на себя соответствующую. Под сводами Умбрельштада его называли Черным Арлекином из‑за злобного безжалостного юмора и жестоких насмешек, с которыми он проводил пытки, выпивал души людей, убивал, да и просто поддерживал общение с кем‑либо из темного братства. А еще у него был свой особый грим: от белил его лицо превратилось в мертвенную маску, а через глаза проходили две нарисованные алым вертикальные линии, начинаясь от середины лба и достигая низа скул. Вызывая у других насмешку, недоумение или страх, себе Сероглаз таким нравился. Достойный образ для вжившегося в роль актера – так считал Магнус.

Пока же о грядущем посвящаемый старался не задумываться, всецело погрузившись в изучение спутников, их поведения, характеров, но что важнее – отношения друг к другу. Еще никогда ему не приходилось бывать в обществе одновременно всех Ступивших за край. И пусть сейчас один из старших все же отсутствовал, пятеро, да и сам Черный Лорд – это было уже что‑то. Серые глаза пристально оглядывали темных магов, подмечая мельчайшие изменения в их лицах, взглядах, движениях.

Больше всего внимания к себе привлекал шедший прямо перед ним Ревелиан. Еще этого некроманта звали Джеком‑Неведомо‑Кто из‑за того, что никто не знал его истинного обличья. Уже двести лет он носил тугую кожаную маску, вросшую в его лицо и ставшую частью шероховатой и сухой, как бумага, кожи. Ревелиан являлся обладателем дико вьющихся огненно‑рыжих волос, походящих на гриву, неправильно сросшегося после многочисленных переломов кривого носа и злых темно‑карих глаз, которыми тот пытался пронзить Магнуса, время от времени оборачиваясь к нему и косясь с недоверием.

– Ну, позвольте... позвольте же мне это сделать, милорд. – Ревелиан, точно пес, желающий подлизаться к хозяину, увивался вокруг Деккера, кутаясь в свою темно‑зеленую, расшитую золотом накидку.

Глядя на его угодливые, льстивые происки, Магнус не мог не скривиться от презрения – Джек‑Неведомо‑Кто был поистине мерзким существом. Этот злобный выродок, появившийся на свет, должно быть, от бешеной волчицы, а не от человека, выделялся своим по‑звериному безумным нравом, неоправданной жестокостью и неуемной жаждой убийства даже в сравнении со всеми остальными маньяками Умбрельштада. Будь воля Магнуса, Ревелиана уже давно посадили бы на цепь, или лучше – просто перерезали бы ему глотку и навсегда забыли о его существовании.

– Мне всего лишь нужно снять маску, милорд, и тогда Белый Паук мне сам все отдаст. Я хочу наконец сорвать ее, взглянуть на мир истинными глазами, вдохнуть воздух настоящими легкими, пришло время мне открыться, вот и повод...

– Нет, – холодно ответил Черный Лорд, по‑прежнему не открывая глаз. – Ты не снимешь свою маску, Ревелиан. И только посмей меня ослушаться.

Джек‑Неведомо‑Кто не унимался:

– Но Черный Патриарх меня уверял, вы сами мне обещали, милорд, я мог бы...

– Я сказал: нет, – отрезал Деккер, резко повернувшись к рыжему некроманту, отчего тот отшатнулся, словно его обдали кипящим варом из котла. Глаза Черного Лорда были закрыты, но ярость, спрятанная за веками, была и так превосходно ощутима. – Это сделает Сероглаз. Мы ведь не зря все это затеяли.

– Милорд, – осторожно начал Дориан Сумеречный. Он шагал за спиной Магнуса, бок о бок с Анином Грешным. Дориан был облачен в вороненые латы, ставшие за долгие годы ему второй кожей; поверх доспехов была надета накидка цвета темнеющего неба. – Белый Паук гораздо хитрее нашего Черного Арлекина, а за каждую его ошибку отвечать нам. На поле битвы.

– В последний раз, когда мы проделывали подобное, едва не рухнула Арка, – поддержал Анин Грешный.

На плечах ссутуленного некроманта громоздился тяжелый черный плащ с оторочкой из вороньих перьев; бледные, по‑девичьи изящные руки он держал перед собой, согнув их в локтях и скрючив пальцы так, словно это были птичьи лапки. С каждым шагом темный маг звенел остроносыми латными башмаками по черному камню дороги.

– Я рискну, – усмехнулся Деккер. – А Арка и не такое видала... Главное, чтобы наш юный друг справился.

– Ты боишься смерти, Сероглаз? – отстраненным тоном спросил идущий по левую руку от Магнуса высокий с виду молодой человек с очень красивым лицом и белыми, как свечной воск, длинными волосами. На нем была черная мантия с капюшоном, и он что‑то все время неразборчиво бормотал, обращаясь будто бы к самому себе.

Этот пригожий парень с задумчивым выражением лица и ровным бархатистым голосом был самым ужасным из всех некромантов Умбрельштада, быть может, благодаря своему обычному равнодушию к людям, их жизни, смерти, телу и душе, а возможно, и подчас пробуждающейся в нем ярости, что пылающим бураном сметает все на своем пути. Нужно признаться, что Коррин Уитмор, или Белая Смерть, как звали его в королевстве Ронстрад, был единственным, кому симпатизировал Сероглаз. Было между ними что‑то общее, возможно – скрытая неприязнь к предводителю, а быть может, и нечто другое. Магнус обещал себе в скором времени в этом разобраться.

– Нет, я не боюсь смерти, Коррин, – ответил Сероглаз. – Иначе, как бы я с бьющимся сердцем и цельной душой оказался здесь?

– Ловко, – скривился идущий по правую руку от Магнуса человек в алом камзоле и таком же бархатном плаще с зубчатой пелериной на плечах. Это был Áрсен Кровавое Веретено, лучший и единственный друг Деккера Гордема. Его русые волосы были собраны в хвост, а на лице застыло недовольство. Сероглаз ему не нравился, он ему не доверял и, признаться, правильно делал. – Но хватит швырять в этот воздух выспренности, прибереги свое красноречие для Белого Паука, тебе оно понадобится.

Так они и шагали по черной дороге меж серых холмов, подчас встречая не осознающих ничего кругом мертвецов, бредущих куда‑то без надежды когда‑нибудь дойти. А еще зеркала. Десятки больших, в человеческий рост, зеркал в старинных резных рамах, словно чудовищные крылья, тянулись по воздуху за процессией незваных гостей, отражая и лишь преумножая всю ту безысходность и тоску, что выплывала из‑за горизонта.

Их было семеро, темных магов: Черный Лорд, Коррин Белая Смерть и Арсен Кровавое Веретено, Ревелиан (он же Джек‑Неведомо‑Кто) и Анин Грешный, Дориан Сумеречный и он, испытуемый, уже не обычный некромант, но еще не Ступивший за край, Магнус Сероглаз. Но помимо них, здесь был еще кое‑кто.

Следуя в кольце темных магов, Сероглаз держал за руку маленькую девочку лет пяти, облаченную в грязное рваное рубище. Бедняжка была бледна, ее кожа походила на сухой лист пергамента, а глаза впали, будто от тяжелой болезни. Морщины, которые должны были появиться в уголках глаз, возле складок рта и на лбу не менее чем через двадцать пять лет, проявились столь четко, словно нарочно нарисованные. С каждым выдохом из легких вырывался хрип, и временами малютка мучительно, надрывно кашляла; на ее губах и подбородке с очередным спазмом оставалась отхарканная кровь. Дышать этим воздухом для живого было очень трудно, ведь с каждым мгновением в ее горло и легкие попадали мельчайшие незримые частицы – пыль пожранного Черными Просторами времени, которые не щадят ничего на своем пути, а в особенности – нежной плоти слабого, хрупкого, как перышко, ребенка. Судя по всему, кроха не понимала, где находится и что с ней сейчас происходит. Она безвольно шла, куда ведут, сжимая крепко, точно последнюю соломинку, ледяную ладонь Сероглаза. Она глядела перед собой, явно не видя ничего кругом, а в ее глазах не осталось ничего, кроме пустоты. Некромант в арлекинском гриме часто поглядывал на нее.

– Не бойся, малышка, все будет хорошо, – прошептал он сочувственно. – Ты только не бойся ничего и...

– Не смей! – процедил Кровавое Веретено. – Не смей обманывать ее. Должно быть, Черный Лорд плохо объяснил тебе правила, Сероглаз. Я исправл






Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ - конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой...

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Индивидуальные и групповые автопоилки: для животных. Схемы и конструкции...





© cyberpedia.su 2017 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.034 с.