Из Москвы в Петербург и обратно — КиберПедия 

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Архитектура электронного правительства: Единая архитектура – это методологический подход при создании системы управления государства, который строится...

Из Москвы в Петербург и обратно

2021-06-24 30
Из Москвы в Петербург и обратно 0.00 из 5.00 0 оценок
Заказать работу

ОГЛАВЛЕНИЕ

ОТ АВТОРОВ………………………………………………………4

 

«РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС»

КАК ПУТЕШЕСТВИЕ

ИЗ МОСКВЫ В ПЕТЕРБУРГ И ОБРАТНО……………………..5

 

НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО В ПАЛАТЕ № 6

(О СТИХОТВОРЕНИИ

«НОВЫЙ ГОД НА КАНАТЧИКОВОЙ ДАЧЕ»)………………..12

 

СУЕТА, ПУСТОТА И ЗВЕЗДА В СТИХОТВОРЕНИИ

«24 ДЕКАБРЯ 1971 ГОДА»……………………………………..19

 

«РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА»:

ТЕКСТ И ПОДТЕКСТ…………………………………………….26

 

МОЛЧАНИЕ МЛАДЕНЦА:

О СТИХОТВОРЕНИИ «БЕГСТВО В ЕГИПЕТ» (2)………….32

 


ОТ АВТОРОВ

В этой небольшой книжке предпринята попытка взглянуть на рождественские стихи Иосифа Бродского как на своего рода вехи, которыми, начиная с 1961-го года, почти ежегодно отмечался путь поэта. Метафора самого Бродского: «Что-то вроде дисциплины... Как человек, который каждый год фотографируется, чтобы узнать, как он выглядит»[1].

Из двадцати трех рождественских стихотворений поэта для подробного разбора было отобрано пять: два ранних стихотворения, два поздних и одно, которое кажется нам переломным стихотворением от раннего к позднему периоду творчества Бродского. Избегая поспешных предварительных выводов, отметим всё же, что последовательный разбор пяти рождественских стихотворений поэта, на наш взгляд, позволяет осторожно говорить об эволюции отношения автора «Рождественского романса» и «Рождественской звезды» к христианству: от предельно личного и страстного к подчеркнуто объективированному. Поздний Бродский избегал попадать в кадр, сам предпочитая выступать в роли фотографа.

Посвятить свою работу мы бы хотели нашим детям: Лизе и Филе.


«РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС»

КАК ПУТЕШЕСТВИЕ

СУЕТА, ПУСТОТА И ЗВЕЗДА

ТЕКСТ И ПОДТЕКСТ

I Текст

 

Эволюцию Иосифа Бродского от первого рождественского стихотворения, появившегося в 1961 году к последнему, которое датировано 1995 годом, можно описать, как движение от усложненности и избыточности к внешней простоте и аскетизму, в конечном счете, – движение к подлинно метафизической поэзии: «...выпендриваться не нужно. Во всяком случае у читателя <...> особенных трудностей возникнуть не должно». Так судил о своих рождественских стихах сам поэт в беседе с Петром Вайлем[35].

Ниже речь пойдет об одном из выразительных образчиков поздней рождественской лирики Бродского, о его стихотворении «Рождественская звезда» (1987):

 

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,

чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,

Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;

мело, как только в пустыне может зимой мести.

 

Ему все казалось огромным; грудь матери, желтый пар

из воловьих ноздрей, волхвы – Бальтазар, Каспар,

Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.

Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.

 

Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,

на лежащего в яслях ребенка издалека,

из глубины Вселенной, с другого ее конца,

звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца[36].

Зачин этого стихотворения Бродского («В холодную пору...») варьирует первую строку того отрывка из поэмы Некрасова «Крестьянские дети», который в обязательном порядке заучивают наизусть школьники младших классов («Однажды, в студеную зимнюю пору»). Впрочем, о стремлении поэта к почти школьной дидактичности и наглядности свидетельствует само строение двух начальных строк «Рождественской звезды», где Бродский без лишних предисловий вводит в стихотворение категории времени и пространства.Когда? «В холодную пору...»Где?»...в местности, привычной скорей к жаре,/ чем к холоду».» [37]. Позаимствованные из лексикона школьного учебника словесные клише («в местности», «к плоской поверхности») лишают две начальные строки стихотворения Бродского какого бы то ни было эмоционального накала и превращают выполненный им пейзаж в подобие географической карты или даже геометрического чертежа[38]. Ср. с рассуждениями Бродского об амфибрахии, которым написана «Рождественская звезда»: «Чем этот самый амфибрахий меня привлекает – тем, что в нем присутствует монотонность. Он снимает акценты. Снимает патетику. Это абсолютно нейтральный размер».[39]

Ответив на вопросы «когда?» и «где?», в следующей, третье строке своего стихотворения автор «Рождественской звезды» объясняет «Кто?» и «зачем?»: «Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти». В приведенной строке со всей определенностью заявлена чрезвычайно важная для стихотворения тема сопоставления бесконечно малого с бесконечно большим. При этом, малое у Бродского в полном соответствии с многовековой рождественской традицией оказывается в более сильной позиции, чем большое (Почти: «Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю!»). Очень соблазнительно услышать в третьей строке «Рождественской звезды» дальнее эхо знаменитых мандельштамовских строк «Большая вселенная в люльке/ у маленькой вечности спит»[40], где так же парадоксально, как в разбираемом стихотворении, переплелись мотивы маленького/младенческого и большого/вселенского. У Бродского далее в стихотворении – ребенок «в яслях»; у Мандельштама, в процитированных строках – вселенная «в люльке» (Ср. в одиннадцатой строке «Рождественской звезды»: «Из глубины Вселенной...»).

Гораздо небрежнее замаскированной, а потому – менее интересной и глубинно значимой, кажется нам, многократно отмеченная исследователями, реминисценция в четвертой строке «Рождественской звезды» из пастернаковской «Зимней ночи».[41] Поэтому к разговору о подтекстах из Мандельштама в стихотворении Бродского мы еще вернемся, а к разговору о подтекстах из Пастернака – нет.

Пока же обратимся к анализу второй строфы «Рождественской звезды». В первых трех ее строках получает свое логическое развитие тема соотношения малого и большого, но с резкой сменой масштаба и точки зрения. Теперь перед нами не географическая карта или геометрический чертеж, а очень крупным планом взятая внутренность пещеры, увиденной глазами только что родившегося Младенца. Важно отметить, что ничего специфического во взгляде Младенца на мир пока что нет. Как и всякий ребенок, Младенец сначала сосредотачивается на том, что находится к Нему ближе всего («грудь матери»), а затем последовательно переводит свой взор на предметы всё более и более отдаленные («желтый пар/ из воловьих ноздрей, волхвы – Бальтазар, Каспар, Мельхиор; их подарки, втащенные сюда»). Как и всякому ребенку, даже предметы самых скромных размеров (дары волхвов) кажутся Младенцу сказочно большими: их не внесли, а с трудом втащили в пещеру.

Возвращение «геометрической» образности приходится на заключительную строку второй строфы стихотворения («Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда»), причем это возвращение становится предзнаменованием ключевого события стихотворения. Изучив круг ближайших предметов, взгляд Ребенка устремляется к далекой звезде, и вот уже сын человеческий стремительно (от восьмой строки стихотворения к двенадцатой, заключительной) осознает себя Сыном Божьим. В младенце пробуждается Младенец. Для этого Ему понадобилось ощутить себя крохотной точкой в глубине пещеры – «концентрацией всего в одном»[42], которую «из глубины Вселенной, с другого ее конца» отыскивает взгляд другой точки (звезды), «взгляд Отца»[43]. Спустя два года эта ситуация зеркально отразится в финале рождественского стихотворения Бродского «Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере...» (1989):

II Подтекст

 

Как мы уже указывали выше, пастернаковский слой стихотворения Бродского «Рождественская звезда» исследован довольно подробно.

Нам, однако, гораздо более существенными кажутся переклички разбираемого текста со стихотворением Осипа Мандельштама «Когда б я уголь взял для высшей похвалы...» (1937), известным также под домашним заглавием «Ода» или «Ода Сталину». Напомним, что вопреки почти всеобщему мнению, Бродский считал «Оду» одним из лучших стихотворений Мандельштама. «Более того. Это стихотворение, быть может, одно из самых значительных событий во всей русской литературе ХХ века», – отмечал Бродский в разговоре с Соломоном Волковым.[46]

Именно к «Оде», на наш взгляд, восходит главный сюжетообразующий мотив «Рождественской звезды». Мотив внезапного узнавания сыном отца (после того, как отец заглянул сыну в глаза):

 

И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,

Какого не скажу, то выраженье, близясь

К которому, к нему – вдруг узнаешь отца

И задыхаешься, почуяв мира близость... [47]

 

В этих и соседних строках «Оды» присутствуют весьма существенные для «Рождественской звезды» мотивы «близости мира», лирического героя, ощущающего себя едва приметной точкой («Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят»)[48], а также соседства плоской поверхности с возвышенностью («Глазами Сталина раздвинута гора/ И вдаль прищурилась равнина»).[49]

Куда важнее, на наш взгляд, обратить внимание не столько на конкретные мотивные переклички между «Одой» и «Рождественской звездой», сколько на общее для обоих поэтов пристрастие к геометрическим терминам при разработке основной темы своих стихотворений[50]. Приведем лишь несколько примеров из «Оды»: «Я б воздух расчертил на хитрые углы»; «Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось»; «Я б несколько гремучих линий взял» и проч.[51]

Рискуя впасть в сильное преувеличение, мы всё же решимся утверждать, что стихотворение Иосифа Бродского «Рождественская звезда» можно воспринимать и как своеобразную интерпретацию мандельштамовской «Оды». Стихотворение о вожде и поэте было прочитано Бродским как стихотворение об Отце и Сыне, который, глядя в глаза Отцу, понимает, что он обречен погибнуть, спасая мир. В свете такой интерпретации совершенно неожиданное звучание и значение приобретает обещание «Воскресну я», которым завершается стихотворение Мандельштама.[52]

МОЛЧАНИЕ МЛАДЕНЦА:

ОГЛАВЛЕНИЕ

ОТ АВТОРОВ………………………………………………………4

 

«РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС»

КАК ПУТЕШЕСТВИЕ

ИЗ МОСКВЫ В ПЕТЕРБУРГ И ОБРАТНО……………………..5

 

НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО В ПАЛАТЕ № 6

(О СТИХОТВОРЕНИИ

«НОВЫЙ ГОД НА КАНАТЧИКОВОЙ ДАЧЕ»)………………..12

 

СУЕТА, ПУСТОТА И ЗВЕЗДА В СТИХОТВОРЕНИИ

«24 ДЕКАБРЯ 1971 ГОДА»……………………………………..19

 

«РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА»:

ТЕКСТ И ПОДТЕКСТ…………………………………………….26

 

МОЛЧАНИЕ МЛАДЕНЦА:

О СТИХОТВОРЕНИИ «БЕГСТВО В ЕГИПЕТ» (2)………….32

 


ОТ АВТОРОВ

В этой небольшой книжке предпринята попытка взглянуть на рождественские стихи Иосифа Бродского как на своего рода вехи, которыми, начиная с 1961-го года, почти ежегодно отмечался путь поэта. Метафора самого Бродского: «Что-то вроде дисциплины... Как человек, который каждый год фотографируется, чтобы узнать, как он выглядит»[1].

Из двадцати трех рождественских стихотворений поэта для подробного разбора было отобрано пять: два ранних стихотворения, два поздних и одно, которое кажется нам переломным стихотворением от раннего к позднему периоду творчества Бродского. Избегая поспешных предварительных выводов, отметим всё же, что последовательный разбор пяти рождественских стихотворений поэта, на наш взгляд, позволяет осторожно говорить об эволюции отношения автора «Рождественского романса» и «Рождественской звезды» к христианству: от предельно личного и страстного к подчеркнуто объективированному. Поздний Бродский избегал попадать в кадр, сам предпочитая выступать в роли фотографа.

Посвятить свою работу мы бы хотели нашим детям: Лизе и Филе.


«РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС»

КАК ПУТЕШЕСТВИЕ

ИЗ МОСКВЫ В ПЕТЕРБУРГ И ОБРАТНО

 

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС

Евгению Рейну, с любовью

Плывет в тоске необъяснимой

среди кирпичного надсада

ночной кораблик негасимый

из Александровского сада,

ночной фонарик нелюдимый,

на розу желтую похожий,

над головой своих любимых,

у ног прохожих.

 

Плывет в тоске необъяснимой

пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.

В ночной столице фотоснимок

печально сделал иностранец,

и выезжает на Ордынку

такси с больными седоками,

и мертвецы стоят в обнимку

с особняками.

 

Плывет в тоске необъяснимой

певец печальный по столице,

стоит у лавки керосинной

печальный дворник круглолицый,

спешит по улице невзрачной

любовник старый и красивый.

Полночный поезд новобрачный

плывет в тоске необъяснимой.

 

Плывет во мгле замоскворецкой

пловец в несчастие случайный,

блуждает выговор еврейский

по желтой лестнице печальной,

и от любви до невеселья

под Новый год, под воскресенье,

плывет красотка записная,

своей тоски не объясняя.

 

Плывет в глазах холодный вечер,

дрожат снежинки на вагоне,

морозный ветер, бледный ветер

обтянет красные ладони,

и льется мед огней вечерних,

и пахнет сладкою халвою,

ночной пирог несет сочельник

над головою.

 

Твой Новый год по темно-синей

волне средь шума городского

плывет в тоске необъяснимой,

как будто жизнь начнется снова,

как будто будут свет и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнется вправо,

качнувшись влево.

 

28 декабря 1961 [2]

 

Какую «ночную столицу» описывает Бродский в «Рождественском романсе»? На первый взгляд, этот вопрос выглядит почти абсурдным. Стихотворение густо насыщено характерно московскими топонимами и реалиями. В первой строфе появляется Александровский сад; во второй – упоминается Ордынка[3]; а в четвертой строфе говорится о «мгле замоскворецкой». Думается, не будет натяжкой предположить, что строка «и пахнет сладкою халвою» опирается на вполне конкретное «обонятельное» впечатление: неподалеку от Замоскворечья располагается кондитерская фабрика «Красный Октябрь». Всё это позволяет даже заглавие разбираемого стихотворения понять как отчасти каламбурное, провоцирующее читателя вспомнить не только о празднике Рождества, но и о названии одного из московских бульваров (находящегося в относительной близости к Замоскворечью).

Однако сквозь облик нынешний столицы в «Рождественском романсе» отчетливо проступают черты «столицы, переставшей быть таковою»[4].

Само посвящение «Рождественского романса» ленинградцу с именем Евгений (и «речной» фамилией Рейн)[5], вкупе с многочисленными «речными» образами стихотворения, возможно отсылает читателя к классической петербургской поэме «Медный всадник». И уже совершенно очевидным кажется то обстоятельство, что ночная Москва какой она предстает в стихотворении Бродского:

 

Плывет в тоске необъяснимой

пчелиный хор сомнамбул, пьяниц...

 

чрезвычайно напоминает Петербург, каким он описывался создателями петербургского мифа – Пушкиным, Гоголем, Достоевским, Андреем Белым... Почти прямой цитатой из Достоевского выглядит строка о «желтой лестнице печальной» из четвертой строфы «Рождественского романса».

Но и этого мало. Обратившись к начальным строкам нашего стихотворения, вспомним, что вплоть до 1918-го года «Александровским» именовался Адмиралтейский сад в центре Петербурга. Так что «кораблик негасимый», плывущий в стихотворении Бродского над кремлевской стеной Москвы – это позолоченный флюгер-»кораблик» на здании Главного Адмиралтейства (один из наиболее распространенных символов Петербурга/Ленинграда – эмблема Ленфильма).

Две столицы в «Рождественском романсе» объединяются мотивом «полночного поезда новобрачного». Как подсказала нам Н.Б. Иванова, речь у Бродского идет о знаменитой «Красной стреле», которая в полночь отправлялась в путь с Ленинградского вокзала в Москве и с Московского – в Ленинграде.

Двоящийся образ «ночной столицы» идеально воплощает в себе главную тему «Рождественского романса»: тему иллюзорности, призрачности окружающей действительности. Двоятся, ускользают от однозначного истолкования и остальные мотивы стихотворения. Прежде всего, это относится к ключевым для «Рождественского романса» мотивам реки и луны.

Хотя слова «река» и «луна» ни разу не употребляются в стихотворении Бродского, вся образность стихотворения вырастает именно из этих двух слов.

Традиционное изображение российской столицы как города на Неве, Бродский дополняет изображением советской столицы как города на Москве-реке. Кажется весьма вероятным, что поэт остановил свой выбор на Замоскворечье, в первую очередь, потому, что этот район группируется вокруг реки и ей обязан своим именем. В частности, чтобы кратчайшим путем попасть из Александровского сада (описанного в первой строфе) на Ордынку (куда уезжает такси во второй строфе) необходимо пересечь Москву-реку через Большой москворецкий мост (в скобках отметим, что московский Александровский сад был разбит на месте заключенной в трубу реки Неглинки).

Избегая прямых упоминаний о Неве и о Москве-реке в своем «Рождественском романсе», поэт зато вовсю пользуется «речными» и «корабельными» образами. С «кораблика», который «плывет в тоске необъяснимой» стихотворение начинается. Мечтой о том, что «жизнь», подобно кораблю, «качнется вправо,/ качнувшись влево», стихотворение завершается. В промежутке между этими двумя кораблями всё в стихотворении тоже«плывет»(глагол, повторяющийся в 6-ти строфах 8 раз)[6] или, как в пятой строфе, – «льется» (и сочится? См. в этой же строфе: «Ночной пирог несет сочельник...»). «Пловцом печальным», «пловцом в несчастие»в финале «Рождественского романса» предстает сам «Новый год», плывущий «по темно-синей/ волне».

Луна так же, как река вводится в предметный мир «Рождественского романса» посредством намеков и недомолвок. Первая строфа стихотворения начинается с загадки, которую, впрочем, довольно просто отгадать. «Ночной кораблик негасимый/ из Александровского сада», плывущий «среди кирпичного надсада» – в сознании москвича ассоциируется, конечно же не с Вечным огнем (который был зажжен лишь в 1967 году) и не со зданием Манежа, своими очертаниями отдаленно напоминающим гигантский желтый корабль (но не «кораблик»), а именно с луной[7]. В строках «ночной пирог несет сочельник/ над головою» (5-я строфа)[8]легко опознать еще одно замаскированное ее изображение, особенно если вспомнить о «кулинарном» заглавии стихотворения Бродского 1964 года «Ломтик медового месяца». Приведем также строки из рождественского стихотворении Анны Ахматовой «Бежецк» (1921): «И серп поднебесный желтее, чем липовый мед». А словосочетание «дворник круглолицый» (3-я строфа «Рождественского романса») позволяет внимательному читателю вспомнить о знаменитом пушкинском уподоблении круглого лица «глупой луне» на «глупом небосклоне».

Отметим, что тема медового месяца, восходящая к присутствующему за кадром стихотворения образу луны, активно разрабатывается в «Рождественском романсе». Так, эпитет «пчелиный» употреблен во второй строфе стихотворения Бродского отчасти как сходный по звучанию с эпитетом «печальный», отчасти – как продолжающий тему медового месяца. В предыдущей строфе медовую тему намечал образ «желтой розы»; в следующей появится «поезд новобрачный»; а в предпоследней строфе «Рождественского романса» встречаем метафору «мед огней вечерних». Картиной воображаемого свадебного пира («льется мед», «пахнет сладкою халвою») завершается пятая строфа стихотворения, причем «сочельник», подобно официанту, «несет над головою» «ночной пирог»луны (ассоциацию подкрепляют предшествующие строки пятой строфы, где возникает образ белых перчаток официанта: «морозный ветер, бледный ветер/ обтянет красные ладони»).

Попытавшись ответить на закономерный вопрос, почему «главной героиней» рождественского стихотворения Бродского оказывается не звезда, а луна, решимся на рискованное предположение: поскольку луна в «Рождественском романсе» плывет «среди кирпичного надсада» кремлевской стены – в роли ее соседки выступает как раз звезда, но звезда не та, не рождественская звезда[9]. Но ведь и «темно-синяя волна», столь выразительно и зримо изображенная в шестой строфе стихотворения – это волна сугубо метафорическая. Реальная Москва-река в конце декабря 1961-го года была скована льдом: в ночь с 27-го на 28-ое число температура воздуха в Москве, согласно газетной информации, упала до двадцати одного – двадцати трех градусов ниже нуля (См., например,: Вечерняя Москва от 29 декабря 1961 г. – С. 1).

Тему взаимоналожения нынешнего и минувшего (еще одно двоение) привносит в стихотворение и строка «такси с больными седоками», где вполне современное название средства передвижения соседствует с вполне архаичным именованием пассажиров. «Такси с больными седоками» в стихотворении Бродского, подобно машине времени, перемещается из сегодняшнего дня во вчерашний. С точки зрения человека из прошлого («седока») новые, построенные в советскую эпоху дома – это «мертвецы», которые «стоят в обнимку» с привычными глазу старого москвича ордынскими «особняками».

Горький итог стихотворения подводится трижды повторяющимся в финальной строфе «как будто»:

 

Твой Новый год по темно-синей

волне средь шума городского

плывет в тоске необъяснимой,

как будто жизнь начнется снова,

как будто будут свет и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнется вправо,

качнувшись влево[10].

 

Надежды на это «как будто» столь же иллюзорны, как иллюзорны в «Рождественском романсе» Москва и Петербург, река и луна, как иллюзорным для значительной части населения Советского Союза был сам праздник Рождества, который подменялся встречей очередного Нового года.

А о Рождестве жителям СССР напоминали, как правило, лишь для того, чтобы обличить мишурные блага и лицемерие западной цивилизации. Только несколько примеров, из множества напрашивающихся: в «Московской правде» от 27 декабря 1961 г. был опубликован фельетон А. Александрова «Марципановое счастье и новогодняя действительность»; в «Труде» от 26 декабря 1961 г. – анонимная разоблачительная заметка «Рождественский «фейерверк» ультра».


Поделиться с друзьями:

История развития пистолетов-пулеметов: Предпосылкой для возникновения пистолетов-пулеметов послужила давняя тенденция тяготения винтовок...

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Семя – орган полового размножения и расселения растений: наружи у семян имеется плотный покров – кожура...



© cyberpedia.su 2017-2024 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав. Мы поможем в написании вашей работы!

0.068 с.