Часть 3. Диссидентство и отход от него — КиберПедия


Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...

Часть 3. Диссидентство и отход от него



 

Была среда, 12 марта 1980 года. Весна. За окном солнце и ослепительно сверкающий снег. Пользуясь свободным расписанием на своей работе в Реставрационном Центре, я был дома и сидел со своей трёхлетней дочерью. Жена в это время была на дежурстве на своей работе. Я занимался тем, что пытался накормить дочь манной кашей, к которой ту неё было сложное отношение. Трудно было уговорить сесть первую ложку, но если это всё же удавалось, то потом она управлялась с кашей с большим удовольствием. Может быть, это была такая игра? В общем, погода была чудесная, настроение тоже, развлекались, как могли.

Часов около 12 дня раздался звонок в дверь. Я подумал, что скорее всего это пришли меня арестовывать. Звонить в дверь мне в это время в общем-то было некому, а дело уже несколько месяцев как шло именно к тому, о чём меня не раз уже предупреждали соответствующие органы.

В КГБ в этот период очень не хотели новых арестов, но, как они потом мне сами говорили, им было со стороны высшей партийной власти велено прекратить деятельность несанкционированных комитетов, семинаров и изданий, поэтому они были вынуждены сажать тех, кто не соглашался с их незаконными требованиями. Глеба Якунина посадили в конце 1979, через два года после того, как мы образовали Христианский Комитет защиты прав верующих. И его и меня предупреждали несколько раз, что если мы не прекратим свою деятельность, то окажемся в тюрьме. Естественно, мы на это отвечали, что ничего противозаконного не совершаем, считаем деятельность комитета нужной и для верующих, и для блага страны, поэтому прекратить её никак не можем. А если они всё-таки нас арестуют, то это – их дело, а не наше.

При создании Комитета к нам присоединился ещё иеродиакон Варсонофий (Хайбулин).

Мысль о необходимости создания такого Комитета пришла к нам с Якуниным одновременно, но независимо друг от друга и совершенно разными путями.

Я работал тогда в Реставрационном Центре им. акад. Грабаря в должности заведующего отделом методики и технологии реставрации произведений искусства.

И вот однажды меня и ещё одного физика из нашего отдела вызвал к себе зам. директора по научной работе. С этим физиком мы дружили: он, как и я, был православным и даже впоследствии стал монахом. Итак, вызывает нас зам директора. В чём же дело? Оказывается к нему пришёл устраиваться на работу ещё один физик, раньше работавший в физическом институте им. Карпова. А теперь почему-то решивший устроится на работу к нам. Привязать физику к реставрации произведений искусства сложнее, чем химию, но можно, да и звучит внушительно – вот она где у нас, наука.



Внешне этот предполагаемый сотрудник выглядел довольно необычно, держался расковано, но вежливо и отличался некоторым апломбом и заметной самооценкой выше среднего уровня, что и не скрывал. Высокий худой брюнет, грузин, но совершенно обрусевший, видимо не в первом поколении. Некая расслабленность и спокойствие чувствовалось не только в его позе, но и в манере держаться и говорить. В выражении лица, в разговоре он производил впечатление человека умного и необычного. В общем, сразу было понятно, что есть здесь какое-то второе лицо, более значительное, чем просто соискателя работы в области реставрации. Поговорив о том, чем бы он мог у нас заниматься, мы разошлись, не решив ещё вопрос о его приёме окончательно. Настораживало это второе его лицо, ждать можно было много интересного и неожиданного. Наш начальник предоставил решать этот вопрос мне, посоветовавшись со вторым нашим физиком. «А не тот ли это Чалидзе, который входит в Сахаровский Комитет по правам человека»,- предположил мой более осведомлённый коллега. Я сказал, что , если тот, то надо взять на работу, а если – нет, то не стоит. Легко выяснилось, что это он самый и есть. Теперь легко объяснялось, с чего это его потянуло «на прекрасное» от родимой и достаточно серьёзной физики. Чем физика серьёзнее, тем меньше с точки зрения властей нужны ей такие инициативные в общественном плане люди. Из карповского института его, очевидно «ушли», а тихая заводь реставрационного центра была местом более походящим для людей не совсем вписывающихся в «самый прогрессивный общественный строй». Потом Чалидзе и сам говорил мне, что дорожка, которая привела его в нашу реставрацию была, очевидно, проложена заботливой рукой КГБ. Реставрационный центр отнюдь не режимный объект, да и вообще «отстойник» (термин не я придумал), куда собирались люди не самые подходящие для строительства коммунизма. У нас там вся парторганизация состояла из нескольких человек на несколько сотен сотрудников. У людей были несколько иные интересы, чем карьерный рост и даже высокая зарплата. Вот Чалидзе туда и «запихнули», подальше от серьёзной научной работы.



Довольно скоро мы нашли с ним общий язык, хотя и различие между нами было достаточно большим. Много времени мы проводили в разговорах на различные темы, не в последнюю очередь мировоззренческих. И разговоры были настолько насыщены и напряжённы, что домой после них я уходил иногда с головной болью. Отношения, впрочем, были вполне дружескими.

Чалидзе был одним из создателей Комитета по защите прав человека, в который входили академик Сахаров, один из создателей советской водородной бомбы, математик, член-корреспондент АН СССР И. Р. Шафаревич, сам Чалидзе и его друг Твердохлебов. Представления о характере и методах работы у членов этого Комитета были различны. Шафаревич, например, не придавая особого значения официальному статусу комитета, считал его подходящей формой, вывеской под которой могло удаваться иногда оказывать помощь конкретным людям в их трудностях при столкновении с тоталитарным государством. Чалидзе, напротив, полагал, что Комитет больше должен уделять внимания теоретической стороне правовых вопросов, носить научный характер, быть основательным, как он говорил «неповоротливым», и в таком статусе способствовать улучшению правовой атмосферы в стране. Во всяком случае, он так говорил. Впрочем, может быть, это было больше мимикрией. Но не думаю, мне кажется, что самому Чалидзе импонировал именно такой стиль работы. Он производил или старался производить впечатление некоего сноба, однако не исключено, что это было маской, под которой скрывались более сильные эмоции и решительные действия. Кроме того некоторый снобизм должен был повышать его личный статус в глазах тех, с кем ему приходилось общаться. В его сознании огромное место занимала интуиция иерархичности общества, причём иерархий могло быть много, и они далеко не всегда совпадали с общепризнанными официальными или общественными мерками. Всё зависело от приоритетов публики. Так, например, он критически отзывался о «Хронике текущих событий», самиздатский журнал, посвящённый нарушениям прав человека в СССР, за его неосновательность, но оказавшись в Америке, сам стал начал переиздавать этот журнал. В иных условиях стало возможным издавать то, что считалось «неосновательным» и антисоветским.

Беседуя на различные темы, мы, конечно, говорили и о правозащитной деятельности. Сахаровский Комитет и Хельсинская группа уделяла, как мне казалось, мало внимания защите прав верующих, да и члены этих групп были не слишком компетентны в религиозных вопросах. Мне казалось, что необходимо такое направление правозащитной деятельности, которое не только своей тематикой, но и методами работы было бы подлинно христианским.

В это же самое время Глеб Якунин начал тесно общаться с членами Хельсинской правозащитной группы и даже пытался присоединится к ним. Однако не нашёл в этом поддержки. Аргументом было: чем больше различных правозащитных групп будет, тем лучше.

Для меня идея создания такой группы стала категорическим императивом. И когда я предложил её Якунину, то он с готовностью поддержал её, поскольку сам пришёл к такому же мнению.

27 декабря 1976 года мы, то есть Якунин, наш друг иеродиакон Варсонофий и я собрали у меня на квартире пресс-конференцию, где была представлена Декларация о создании Комитета защиты прав верующих и распространены первые документы этого Комитета.

Наша группа работала очень активно, собирая и распространяя документы о положении верующих в СССР и о правовых нарушениях в отношении верующих. Документы предоставлялись всем желающим, в том числе и иностранным корреспондентам. Мой домашний адрес был указан в качестве адреса Комитета. Этот адрес был озвучен по радио, по иностранному радио, разумеется. И вот, со всех концов страны, не только из Москвы приезжали к нам верующие, как православные, так и других христианских конфессий с жалобами на произвол местных властей. В основном притеснялись наиболее активные верующие. Например, если собиралась группа, обратившаяся с просьбой открыть в их местности православный храм, то местная милиция и прочие власти очень оживлялись, и такие верующие не только подвергались угрозам с их стороны, но и реально могли лишаться работы и даже свободы, в случае, если угрозами их не удавалось сломить и заставить отказаться от осуществления их законного права на открытие храма и проведения богослужений. Можно было оказаться не только в тюрьме, но и в психиатрической больнице. Такие случаи нами описывались и составлялись соответствующие обращения в высшие органы власти. Иногда мы в порядке обсуждения писали критические замечания о правовом состоянии религии. Так, например, советским гражданам был предложен для обсуждения проект закона о народном образовании, содержащий явные внутренние противоречия, и противоречия с основными законами страны, что, в случае его принятия в Верховном Совете правовым образом, препятствовало бы осуществлению права верующих на воспитание своих детей в соответствии с их религиозными убеждениями, так как основой воспитания и образования в СССР провозглашалось в этом проекте марксистско-ленинское материалистическое мировоззрение. Составляемые нами документы , как я уже сказал, широко распространялись, в том числе передавались и иностранным корреспондентам, что делало их достоянием мировой общественности и содействовало созданию реальной картины положения свободы совести в СССР.

В США нашлись издатели наших документов. Всего было издано двенадцать томов и подготовлен ещё один том.

Времена тогда были сравнительно «вегетарианские», по сравнению с предыдущей практикой взаимодействия Государства со своими гражданами, и власти очень долго не хотели нас сажать туда, где в соответствии с «самым передовым мировоззрением» полагалось бы находится инакомыслящим, которые ещё и позволяли себе своё инакомыслие произносить вслух. Поэтому нас неоднократно вызывали в КГБ для беседы с сотрудниками, где нам пытались если не поправить мозги, то хотя бы предупредить, что посадят ведь, если мы не прекратим нашу деятельность. Но мы, отвечали на это, что никаких законов СССР мы не нарушаем, и сажать нас не за что. Так что мы будем продолжать своё дело, а вы уж делайте своё, по своему разумению. Поэтому в случае нашего ареста вся ответственность будет на КГБ, но никак не на нас.

КГБ слово своё сдержал и 1 ноября 1979 года был арестован священник Глеб Якунин. У меня же был проведён обыск, вызвали на Малую Лубянку и сказали, что если не остановлюсь, то, «сами понимаете, Виктор Афанасьевич, следующая очередь за Вами». (Диакон Варсонофий Хайбулин, третий член Комитета, по общему нашему решению, вышел из состава Комитета по причинам не относящимся к его диссидентской деятельности).

Однако следующим оказался не я. В январе 1980 года у меня был проведён второй обыск, я уж решил, что это пришли за мной. Однако, нет. В этот день был арестован о. Димитрий Дудко. Он был служащим священником, имевшим огромный авторитет среди верующих и хорошо известен как активный проповедник христианства заграницей. Я был невероятно удивлён, что власти решились арестовать и его. Ну а до мня очередь дошла 12 марта 1980 года.

После нашего ареста наши друзья объявили о своём вступлении в Комитет, и о том, что Комитет защиты прав верующих продолжает существовать и деятельность его будет продолжена.

Однако, фактически активная работа Комитета прекратилась и никто из его новых членов больше арестован не был. Ограничились вызовами на допросы.

Это был беспрецедентный период в истории подавления инакомыслия. Нас очень не хотели арестовывать. «не портить себе лицо свободного государства», было время разрядки всё-таки. В результате три с половиной года нам дали возможность работать. Но вызывали и вызывали и «беседовали». Прокурор Фунтов, который тогда, кажется был помощником прокурора города Москвы и затем выступал обвинителем на моём процессе или даже самим прокурором,( меня тогда это мало интересовало) чуть ли не сочувственно и недоуменно меня увещевал: «Ну почему Вам так хочется в тюрьму?». Да, нет мне вовсе и не хотелось туда, но и прекращать свою деятельность я не видел никаких законных оснований, а после ареста Якунина это было бы и вообще морально невозможно. Увы, чиновники из КГБ и Прокуратуры понять это были не в состоянии, а может и понимали, но делали то, что приказано.

Прежде чем попытаться осмыслить, подвести итог, оценить как-то нашу деятельность по правовой защите верующих, мне хотелось бы более подробно остановиться на том, как нас обыскивали, как нас не хотели долго арестовывать и потом всё-таки арестовали, и как велось следствие. И вот почему. Я думаю, что мы попали в уникальный период истории СССР и КГБ. Ни до, ни после при советской власти такого «вегетарианского» периода не было. В этом, конечно мы ни при чём, просто тогда очень хотелось государству выглядеть в глазах всего мира государством свободным, реально изменившимся, а «железный занавесь», под прикрытием которого можно было творить всё что угодно к тому времени уже достаточно изрядно прохудился и сквозь эти дыры уже многое было видно, что происходило в стране на самом деле.

Действительно к 1979 году в СССР расплодилось множество самиздатских изданий и независимых от власти комитетов, распространявших информацию о том, какой реально была ситуация со свободой и инакомыслием в стране. Сначала хрущёвская оттепель, потом власти изрядно подгадили себе процессами над Синявским, Даниэлем и Бродским. Как говаривал М. С, Горбачёв «процесс пошёл», скрыть его или обмануть, как в тридцатые годы было уже невозможно. Но и терпеть всякие независимые выступления к 79 году власти уже больше не могли. Летом 79 партийная верхушка приняла решение прикрыть все независимые самиздатские издания и комитеты. Начали громить «Хельсинскую группу». К ноябрю дело дошло и до нас.

Очень рано утром 1 ноября 1979 года в моей квартире раздался звонок. Я пошёл открывать. В переднюю ввалились несколько человек. Один из них, следователь Левченко Алексей Анатольевич показал мне ордер на обыск. Оказалось, в этот день был арестован Глеб Якунин. Соответственно обыски проходили у него и у тех, кто был с ним близко связан, ну и у меня, естественно, как секретаря Комитета защиты прав верующих.

Вели себя кгбешники вполне вежливо. Один из них, кажется всё тот же Левченко, сказал даже, что понимает, что делает зло, вторгаясь вот так в чужую семью, нарушая её покой, но что, дескать, поделаешь – служба.

Обыск продолжался несколько часов. Некоторые книги богословского содержания, поначалу пытались изъять, но после того, как я сказал, что политики там уж точно нет, а мне они нужны для работы, а вам вроде бы совсем ни к чему, эти книги оставили. Добрые люди соглашались. Так мирно беседуя, мне удалось спрятать под кухонный стол записную книжку с телефонами друзей. Нечего людей беспокоить.

В результате набрали два огромных мешка документов и книг, и, видно было утомились, материала хватало, и дальше возиться не очень-то хотелось. Один из них открыл дверцу встроенного шкафа и увидел его забитым бельём, приготовленным к стирке. Я , может быть несколько злорадно, констатировал: «Ну всё, здесь вы закопаетесь!». Он поскорее закрыл дверь и сказал: «Ну да, видно, что здесь ничего нет». Вот такое рвение к работе у доблестных органов. Там и правда, ничего не было, что могло бы их заинтересовать, но при желании там можно было спрятать всё что угодно, размером что-нибудь вроде небольшой противотанковой пушки. Возиться же им не хотелось, да и смысла особенного не было. Уже накопали достаточно: книги, бумаги и, конечно, пишущую машинку – она-то и играла роль противотанковой пушки, для государственной безопасности.

Второй обыск состоялся где-то в январе. Но тут дело шло быстрее, поскольку обыска я ожидал и ничего интересного для органов в доме уже не хранил. Они, однако, присели молча и всё не уходили. Я поинтересовался: «Что же вам ещё надо?», «Нам бы ещё Вашу пишущую машинку найти», - мечтательно сказал старшой. Напечатанные на машинке документы продолжали появляться, и машинка, на которой они были напечатаны, была им нужна, как доказательство того, что их напечатал именно я, чего я и не отрицал, но и не подтверждал.

«Найти машинку, ну это как раз просто», - ответил я. «Ну и где же она», - обрадовался кгбшник. «Известно, где – у вас». Ответ, понятное дело, не понравился. Вторая машинка, на которой я продолжал печатать документы Комитета, хранилась у приятеля, так что этот подарок им не достался.

Я спросил: «Ну что, теперь будете арестовывать меня?» - Оказалось – нет. Второй обыск у меня на квартире был в связи с арестом в этот день священника о. Димитрия Дудко. Это было для меня полной неожиданностью. Я никак не думал, что они решаться схватить служащего священника (Якунин был тогда под запрещением в связи с известным Открытым письмом). К тому же о. Димитрий специально правозащитной деятельностью не занимался, но был широко известен и у нас и за рубежом как проповедник христианства.

Меня же опять вызвали в КГБ и потребовали прекратить деятельность Комитета: «Иначе Вы будете привлечены уже не как свидетель, а совсем в другом качестве». Я, конечно, отказался, ну а на счёт «привлечения» - это уж не моё дело, моё дело – оставаться в рамках законных моих прав.

В то же время, я понимал, что основная работа, которую мы могли сделать, уже сделана. Вряд ли мы сможем добавить что-то существенно меняющую или дополняющую картину положения верующих в СССР. И работу Комитета можно было бы свернуть и найти какие-то иные формы защиты права верующих не только верить, но и распространять свои религиозные убеждения, строить и открывать новые храмы, право на что в принципе предоставлялось Конституцией страны. Но Глеб Якунин сидел, а мне оставалось «держать знамя» и не сдавать позиций. Прекратить деятельность Комитета защиты прав верующих под давлением КГБ, я считал бы для себя позором и поступком морально и стратегически недопустимым. Я теперь уже вплотную стал ждать ареста. Время нелёгкое. Мне помогал Стивенсон своим «Островом сокровищ». Великолепная, исключительно талантливая книга, очень помогает ждать ареста.

И вот наступил день 12 марта 1980 года, с которого я начал свой рассказ.

Где-то часов в двенадцать дня в квартиру позвонили. Я подумал, что это, скорее всего за мной, больше в это время больше вроде бы некому. Вошёл вполне мирного вида плешивый невысокий человек. Он сказал, что мне необходимо съездить ненадолго на Малую Лубянку 12, где помещалось отделение КГБ по особо важным делам по Москве и Московской области, и где я уже имел удовольствие бывать. Там нужно , дескать, что-то немного уточнить в моих предыдущих показаниях. Враньё очевидное, поскольку никаких показаний я никогда не давал, мотивируя «моральными соображениями». «Да ведь это всего на десять минут»,- настаивал кгбшник. «Так ведь вам верить нельзя, - отвечал я, говорите на десять минут, а окажется на семь лет. И, кроме того, Вы что, хотите, чтобы я ради вашего удовольствия оставил дома одну маленькую двухлетнюю дочку? Никуда я с вами не поеду. Вот вернётся с дежурства моя жена часа через полтора-два тогда смогу поехать». Он: «Может, соседей попросите посидеть с дочкой?». «Нет!!!» - «Ну тогда я пойду, позвоню начальству, узнаю», - сказал незваный гость. В доме был телефон, но он отправился на улицу. «Значит в машине, на которой он приехал, сидит ещё один, постарше, наверное, советоваться пошёл. Раз двое приехали, значит, точно – арестовывать».

Действительно, вернулись двое. Второй – спортивного типа. Ещё поговорили на ту же тему. Я повторил, что до прихода жены никуда не поеду. Тогда второй сказал, что в таком случае первый «гость» должен будет остаться в квартире и ждать, пока придёт жена. Боятся – сбегу, что маловероятно для всякого здравомыслящего человека, но у чекистов своя логика. Да и потом случись чего, от начальства по мозгам они получат от всей души. «Ну что ж, пусть сидит», -согласился я, и тот со всей скромностью сел на диван, замер и молча просидел, пока не пришла жена. А второй отправился сидеть во дворе в машине.

Через некоторое время пришла жена.

«Вот, сказал я, меня арестовывать пришли». Отдал ей обручальное кольцо. Мы попрощались

Во дворе нас ждала чёрная «Волга». Меня посадили между двумя сотрудниками на заднее сиденье. Всё как полагается, чтобы не выпрыгнул. Неужели они в самом деле предполагали, что я могу пуститься в бега. Тупость? Скорее перестраховка или инструкция. Кто их разберёт. А вообще-то могли бы уж разобраться с кем как себя вести. Но разбираться – это тоже работа, а советский принцип: «зачем работать, когда можно не работать».

За окнами был чудесный, яркий мартовский день. Солнце, ослепительный снег, весна. Я ехал и думал, что теперь увижу такими московские улицы лет эдак только через семь.

Итак, привезли меня куда следует, завели в кабинет, а там сидит знакомый Левченко, который, как оказалось, был следователем по моему делу.

Снова начался разговор, не передумал ли я продолжать деятельность «Комитета защиты прав верующих». Я ответил, что, конечно, нет. Тогда Левченко придвинул к себе лежавшую перед ним бумагу и начал её заполнять. Я понял, что это ещё не оформленный окончательно ордер на арест. Закончив, он передал бумагу помощнику и сказал мне: «А теперь Вам нужно будет подождать в соседней комнате». «Что, повезли ордер на подпись прокурору», - спросил я. «Ну Вы же человек грамотный», - ответил он. Меня отвели в смежную комнату и положили передо мной кипу журналов американских(!) – это чтобы я не скучал. Дальше было ещё забавнее. Я говорю: «Эх, жаль, сигаретами не запасся» Я тогда ещё курил. И тут Левченко предлагает: «Я Вам сейчас куплю» Я чуть со стула не упал и попытался всучить ему 30 копеек на пачку «Явы». Но он «благородно» и категорически отказался. Сходил-таки и принёс.

После этого меня отвели в комнату для обыска. Нательный крест я снимать отказался. Сами сняли. Отвели в камеру. Камера небольшая на трёх человек, стол, табуретки, маленькая раковина, унитаз Стены покрашены в противный канцелярско-болотный цвет. В камере был ещё только один человек. Он мне очень обрадовался: «Что нового в мире». Ему было 28 лет, молодой старший лейтенант, впрочем, уже бывший старший лейтенант, по случаю ареста сразу уволенный из армии и разжалованный. Сел он по статье «воинская халатность». По ней давали немало – до восьми лет. Как он потом рассказал, они с приятелями, будучи несколько «поддатыми», не выполнили правила отправки какого-то секретного документа, который потом «всплыл» в США.

Мы с ним неплохо ладили, хотя бывали и неприятные моменты, но до драки не доходило. Это обычно бывало после вызовов на допрос. Нервы напряжены, навязчивые мысли, от которых весь день не можешь отделаться: всё анализируешь, что сказал следователь, что я сказал. И что ему известно, и что он в следующий раз может спросить и как нужно будет ответить и т. д.

На месяц к нам подсадили ещё одного человека. Он был того же возраста, что и мой сосед-военный, но у него это была уже восьмая, как он говорил «ходка». Он был профессиональный вор - домушник. Вообще-то он как вор сидел в Бутырках, а не в Лефортове, ведомстве КГБ. Но в данном случае был переведён в Лефортово как свидетель по делу банды. А бандами занималось КГБ, тем более, что в этом случае работали члены банды прикрывались фальшивыми документами сотрудников КГБ. Лёха, так звали домушника, радовался, что его арестовали прежде этой самой банды, а то пошёл бы как соучастник. Повезло.

К нам в камеру его посадили, как я предполагал, чтобы он порассказал мне о порядках в зоне, тогда я может стану посговорчивей со следователем. Но это напрасно. Ничего нового я от него не узнал, так как задолго до моей посадки выяснил, куда могу отправиться и чего там можно ожидать. Зато мы все ночи напролёт, часов до пяти утра, пока наш сокамерник спал, рассказывали друг другу: я ему о диссидентах, а он мне – о воровской Москве. Очень познавательно.

Нашего сокамерника, бывшего офицера, он считал стукачом. У него были на этот счёт свои соображения. Возможно, так оно и было.

В определённом смысле иметь своего стукача удобно, если хочешь довести до сведения следователя что-то не в прямую, а так, как бы между прочим, но чтобы знал. Несколько раз в камере именно с этой целью, надеясь, что стукач добросовестно передаст всё следователю, я говорил, что если «они» попробуют меня вербовать, то я вообще перестану с ними разговаривать. Как уж там оно было, не знаю, факт остаётся фактом: за всё время «сидения» не было ни одного даже намёка на вербовку.

Теперь о самом существенном. Почему на суде я признал себя виновным и отказался от продолжения диссидентской деятельности. Причин несколько.

1) Когда меня арестовали, прервался привычный поток деятельности под лозунгом: «давай скорее», и появилась масса свободного времени, что позволяло всё не торопясь обдумать и оценить, что и как мы делали.

2) У «них» были документы, подписанные нами, в которых, что было нетрудно им доказать, содержались сведения не соответствующие действительности. Меня спрашивали, почему я их подписывал. Я отвечал, что подписывал по доверию к другим людям, в частности членам Хельсинской группы. Сам же я не имел возможности всё проверять. «Но значит, Вы клеветали на власть и органы, если эти сведения не соответствовали действительности, поэтому Вас и привлекли к уголовной ответственности». Я возражал: «Да, могли быть и были ошибки, но ведь в основном всё, что мы писали – правда». «А за это мы к Вам претензий и не имеем».

3) Я понимал, что, приняв статус Комитета, мы, конечно, брали на себя ответственность за распространяемую информацию, и, действительно, не должны были свидетельствовать о том, чего не знали сами наверняка. В этом по совести я должен был признать свою вину.

4) Диссидентская деятельность проходила в некотором ажиотаже, в некоторой несомненности в том, что всё, что исходит от КГБ и власти по отношению к верующим и вообще инакомыслящим - зло, а всё, что исходит от противостоящих этому злу мужественных диссидентов – святая правда, не подлежащая сомнению. Это очень нездоровое настроение, никак не способствовало объективной работе.

5) В такой атмосфере совершенно не замечалось, не бралось во внимание то, что составляло главное содержание международной политики. Две империи боролись и продолжали бороться друг с другом, даже и несмотря на «разрядку», всеми возможными методами. И какую роль здесь могла сыграть диссидентская деятельность, во внимание не принималось. Во всяком случае, в составлении таких документов, как обращение к Конгрессу США с нашими проблемами, мне пришлось серьёзно раскаиваться.

Вот один характерный, запомнившийся мне пример. Во время одной из пресс-конференций, проходившей, кажется, на квартире Сахарова, Глеб Якунин вдруг начал очень эмоционально рассказывать корреспонденту о том, как недавно обрушился пешеходный мост на железнодорожной станции в Пушкино под Москвой. Я попытался его остановить: «Зачем ты это говоришь, какое отношение это имеет к защите прав верующих? Да и вообще подобные катастрофы происходят в любой стране». Но это, по его мнению, очевидно, компрометировало советскую власть, и он просто отмахнулся от меня.

При Советской власти заключённым не только не разрешалось иметь при себе религиозную литературу, но, в случае обнаружения её у заключённого он подвергался особому наказанию и литература отбиралась. Однако нам, Якунину и мне было разрешено в Лефортове иметь Библию и молитвенник. Очевидно, так демонстрировалась свобода прав верующих, за которую мы выступали. Благодаря этому я получил возможность наконец-то прочесть Библию от начала до конца и даже делать выписки и заметки. Так вот у пророка Исаии я нашёл такое место: «Вот, ты думаешь опереться на Египет, на эту трость надломленную, которая, если кто опрётся на неё, войдёт тому в руку и проколет её» (Ис. 36,6). Пожалуй, наши обращения в защиту верующих к Конгрессу США и другие аналогичные обращения за границу, явно ассоциировались с этим образом.

Да, я по совести считаю, что нам было в чём каяться. Но это не означает, что я считаю справедливой ту меру наказания, которую власть избирала в отношении диссидентов, будучи неспособной организовать диалог с инакомыслящими и в случаях необходимости потребовать публично опровергнуть сведения, порочащие власть и не соответствующие действительности, и потребовать соответствующих извинений. Это было бы, на мой взгляд правильно, но у власти был взгляд другой: сила на её стороне, так что уж тут разговаривать, проще отправить на зону. Впрочем, тогда, действительно, был самый «вегетарианский период» в истории советской власти, и было достаточно признать свою вину и отказаться от продолжения диссидентской деятельности, чтобы срок лишения свободы был условным.

В конечном счёте, политика власти и деятельность диссидентов способствовали распаду страны, развалу экономики, моральной деградации населения и массовой эмиграции наиболее энергичной и способной к творческой деятельности части этого населения. И захватом материальных благ страны кучкой «элиты», большая часть которой проживала в верхах и при советской системе, так что им нужно было только поменять идеологические вывески, чтобы сохранить главное для них: возможность распределять и безудержно потреблять материальные блага. Понятия чести, долга, принципов и жертвенности во имя этих принципов просто порядочности, так же как и понятие греха, как-то стали атавизмом в этом новом постсоветском обществе. Не для всех, но для тех, кто делает погоду и формирует общественное сознание. «Не можете служить Богу и Мамоне», - сказал Господь. Убеждаемся на повседневной практике в истинности этих слов. И кому именно служит общество потребления, вырисовалось достаточно отчётливо. Известный писатель, если не ошибаюсь, Максимов, да и не он один, оказавшись в обществе посткоммунистическом сожалели, что принимали участие в диссидентской деятельности. Настоящего духовного и политического возрождения не произошло. А нам казалось тогда, что только Советская власть и мешает этому.

Настоящие основания, на которых возможно было бы возрождение, лежат гораздо глубже, в сфере духа, во многом Советским режимом искалеченного. Но покаяния, то есть глубокого духовного изменения в России не произошло.

Что же касается борьбы за права человека, то после падения советской власти это движение всё более приобретало разрушительный для России характер, всё более превращалось в некую религию человекобожия, в которой высшей ценностью объявлялся человек и его право осуществлять все, в том числе и совершенно противоестественные проявления его повреждённой грехопадением природы. Гибельность этого безбожного пути, прямо противоположного покаянию, уже достаточно явственно проявилась в мировом экономическом кризисе, экологических катастрофах, что вызвано по признанию учёных безудержной алчностью современных людей, и чудовищно аморальной атмосферой общества, из которого изгнано понятие греха и ответственности перед Творцом.

Как оценить этот период своей жизни? Я делал то, что считал для себя категорическим императивом, что должен был сделать. Мы помогли в меру наших сил увидеть всему миру как на самом деле обстоит положение верующих в нашей стране. И в то же время наша работа содействовала развалу коммунистического государства уже фактически после смерти коммунизма вполне себя скомпрометировавшего и убившего. Оставалась только фальшивая вывеска из лозунгов типа «Слава КПСС», которая ничего кроме иронии не могла вызвать. За исключением небольшого числа бездумных фанатиков это понимали все до самых верхов и уж конечно прекрасно понимали в спецслужбах.

При аресте майор (тогда) Трофимов говорил мне, что 70-я статья УК («Антисоветская агитация и пропаганда») устарела и что её скоро может быть, отменят, но пока она есть и они должны действовать в соответствии с законом (как они его понимали). Они чувствовали приближение конца, и именно этим отчасти объяснялось их «вегетарианство». Кто кем будет завтра командовать, и кто кого сажать и казнить в тот момент было ещё неясно.

Так закончилась попытка участвовать в возрождении России путём внешнего давления политических сил из вне, а не заповеданным отцами путём внутреннего покаяния и преображения.

И вот наступил новый период. Советская власть перестала существовать. Многие бывшие диссиденты заняли почётные места на политической арене. В страну на место образовавшегося вакуума хлынул поток идеологии мира потребления.

Мы думали, что главным препятствием религиозному возрождению в России является Советская власть. Стоит ей рухнуть и Россия снова станет православной страной с её ценностями и нравственностью. Этого не произошло. Конечно, стала свободной проповедь, число верующих выросло, но почти на незаметную величину. Для большинства Мамона оказался привлекательнее Христа. Советская власть потрудилась, чтобы истребить в России всё духовно-аристократическое и превратить народ в стадо. И много в том преуспела. Кого уничтожили физически, кого вышвырнули из страны, кого сгноили в лагерях, а кому-то основательно промыли мозги, начиная с младенче5ского возраста. Где те иудеи, которым проповедовали апостолы, часть которых приняла с радостью христианство, а часть других готова была жизнь свою положить, чтобы истребить самих апостолов. Основная масса не была ни горяча, ни холодна, но совершенно равнодушна к небу, всецело распластавшись на земле, лишь бы захватить побольше земных благ. Коммунисты в достижении этой своей цели преуспели.

Что же дальше? Мне представляется несомненным, что никакие экономические или политические реформы Россию не спасут. Должно произойти что-то, что потрясёт сердце россиянина и обратит его к Богу Небесному, Творцу и Промыслителю.

Трудно представить, что именно: война, космический катаклизм или что-то ещё, но ясно, что это событие оторвёт от земных ценностей ради более высоких: спасения жизни и души. Боюсь, оно будет страшным. Но оно не будет более страшным чем та гибель душ в болоте потребления и развлечений, которая уже происходит сейчас.

Пожалуй, одной проповедью здесь не обойтись. Об этом же свидетельствуют и все мои попытки заинтересовать церковных людей иконологией.

Первой серьёзной попыткой публикации иконологии был мой доклад в 1991 году в Новосибирске на Международной богословской конференции. Там произошло некоторое чудо. На первом пленарном заседании после вступительного слова Епископа, мой доклад «Православие и другие христианские конфессии» был поставлен вторым (или третьим – точно не помню). И это в присутствии именитых иерархов и профессоров, даже приехавших из-за границы. Я же рядовой христианин, ничем себя не ознаменовавший. Как это могло случиться, до сих пор - не знаю. Доклад был принят очень хорошо, в течение трёх дней в коридорах подходили ко мне люди и благодарили за доклад. Протоиерей о. Бобринский, декан Парижского богословского института, слушая доклад, говорил своему соседу, представителю Славянского центра: «Мы и не знали , что в России есть такое богословие». Я торжествовал: наконец-то иконологией займутся всерьёз. Может быть, даже пригласят читать лекции. Размечтался. Не тут-то было. Через три дня про иконологию все забыли.

Говорили о русских скаутах, ещё о чём-то важном, но проблема цельного знания уже никого не интересовала.

Похожая ситуация происходила и на других конференциях: в Москв






Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰)...

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...





© cyberpedia.su 2017-2020 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав. Мы поможем в написании вашей работы!

0.019 с.