Наш дом стал как чужой. Под разобранными часами с маятником можно найти все, что душе угодно. Мама лишается терпения, но потом вновь обретает его. — КиберПедия 

Индивидуальные очистные сооружения: К классу индивидуальных очистных сооружений относят сооружения, пропускная способность которых...

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Наш дом стал как чужой. Под разобранными часами с маятником можно найти все, что душе угодно. Мама лишается терпения, но потом вновь обретает его.

2023-01-02 76
Наш дом стал как чужой. Под разобранными часами с маятником можно найти все, что душе угодно. Мама лишается терпения, но потом вновь обретает его. 0.00 из 5.00 0 оценок
Заказать работу

В последующие дни дома у нас ничего особенного не произошло. Да что в том хорошего! Наоборот, настроение у всех было подавленное. Даже Ник им проникся. Он болтал раза в два меньше обычного. От маминой жизнерадостности не осталось и следа. Обед – лакмусовая бумажка. Свиную поджарку она подала с лапшой, а пудинг из манки получился комковатый. Дед часами читал газеты или сидел в кегельбане. Папа либо торчал в автострахе, либо запирался у себя в комнате. А мама просто помешалась на уборке. Она чистила, полировала и пылесосила, как заведенная. От носа к подбородку, огибая уголки рта, пролегли морщины – это потому, что она постоянно хмурилась и выглядела озабоченной.

Сплошной кошмар! Еще кошмарнее, что я чувствовал себя в доме, как вор во время кражи. Мартина ощущала нечто подобное. Открывая дверь, мы злобно озирались: кто тут? Раздавался треск – мы вздрагивали. В голове стучало: это Огурцарь шпионит!

Когда мы решали уравнения и по ходу дела обсуждали что-нибудь постороннее, то перешептывались, чтобы нас не подслушал Огурцарь – или папа. Особого различия мы уже не делали.

Мама, должно быть, воспринимала все, как и мы. Однажды ночью я проснулся и почувствовал, что сосет под ложечкой. Пошел в кухню. Адски хотелось чего-нибудь пожевать. Свет в кухне я не включил: в холодильнике все равно горит лампочка. Я как раз пытался выловить огурец из банки. Неожиданно дверь распахивается, и мама резким голосом кричит: «Ага, попался, стервец! Вот я тебе сейчас!»

Она включила свет. На ней ночная рубашка. В правой руке выбивалка для ковров. Вид свирепый. Бигуди на голове прыгают. Я струхнул и, заикаясь, пролепетал: «А можно взять еще один огурец?» Мама выронила выбивалку. Она прислонилась к стене. Сказала тихо: «Ах, это ты… Мне показалось…» Я спросил: «Что тебе показалось?»

А сам в это время искал огурец, который секунду назад уронил с перепугу. Что ей показалось, мама так и не сказала. А я обнаружил свой огурец под кухонным столом.

«Тебе показалось, – сказал я, – будто в кухне рыскает Куми-Ори!»

Мама сказала, что это все мое больное воображение, а посему мне лучше идти спать, иначе я пропущу самый полезный полуночный сон.

Мартина тоже пробовала заговорить с мамой об Огурцаре и папе. Но мама делалась непроницаемой, как стена. Всякий раз она повторяла: до Куми-Ори ей никакого дела нет, он ее совершенно не интересует, а папа пусть поступает, как ему заблагорассудится. И она не позволит, чтобы при ней о папе отзывались дурно. Не детского ума это дело. К тому же полным-полно отцов еще хуже, чем наш (факт, который мы и не пытались оспаривать).

Дед был непроницаем, как мама. Он не намерен забивать себе мозги каким-то беглым овоще-фруктом, заявил он.

Я завелся: «Это нечестно с твоей стороны! Ты ведь не меньше нашего ненавидишь Огурцаря. Ну так заставь папу шугануть его как следует! Ты же папин папа, ты единственный, кто может ему что-то сказать!»

Но на дедушкин взгляд, с определенного возраста родному ребенку уже ничегошеньки не прикажешь и не предпишешь. «Кроме того, – сказал он, – дело слишком далеко зашло! Куми-Ори следовало вытурить в первый же день! Мой сын по самую шею увяз в этом сиропе!»

Мне хотелось знать, почему это дело зашло слишком далеко, а его сын увяз по самую шею в сиропе – и в каком именно.

Дед сказал, что говорить об этом еще рано, потому как это пока одни предположения. И пусть я оставлю его в покое. Ему нужно дочитать передовую в своей газете.

На этом цепь неприятностей не оборвалась. Внезапно исчез дневник Мартины. И те письма, что она получила от Бергера Алекса по случаю примирения. А мои почтовые марки как корова языком слизнула. Четвертое напоминание из библиотеки тоже непонятно куда запропастилось.

Я сказал Мартине: «А помнишь листок с подделанными папиными подписями? Кому понадобилось вытаскивать его из корзинки?»

Мартина сказала: «А связка ключей?»

«Айда!» – воскликнул я.

«Айда!» – крикнула Мартина.

Дело было после обеда. Дед и мама сидели в гостиной. Мама вязала свитер Мартине. Мы проскочили мимо них, держа курс прямо на папину комнату.

Мама отложила спицы. Она сказала громко и отчетливо: «Нечего вам делать в папиной комнате!»

«Есть чего! Есть чего!» – огрызнулась Мартина. Она шла напролом, как танк. Мы ворвались в папину комнату.

Куми-Ори сидел на письменном столе и носком наводил блеск на камушках в короне.

Это был лучший папин носок.

«Верни мой дневник, подлая тварь», – прорычала Мартина.

«И мне повестку из библиотеки», – рявкнул я. Огурцарь нервно задергался: «Мы ничивошку не заберливали!»

«Они у тебя, это же и дураку ясно! А ну, выкладывай их сюда!»

«Мы ничивошку не выкувалдывать, ни за свете что на!» Тут я вырвал корону из его лап и поднял над головой. «Вот что, душа твоя малосольная, – сказал я тихо, – или ты тащишь сюда наши вещи, или я засандалю твою корону в окно, да так, что она застрянет на самом высоком суку дуба!»

«Ламчик, отдуй мою макарону самым быстрицким арбузом!»

Я дернул головой и зловеще осклабился.

Король Куми-Ори, скуля и поеживаясь, перебрался со стола на кресло и оттуда на пол. Он зло прохрюкал: «Нам поразрез ножны ваши вещучки! Мы их напрячем и повыкожем гусьпадин Гоглимон, вы семь я без стыда и зависти. Мы вам делать вреддом, когда времена назвереют!»

«У ти, бозе мой! – сказал я. – Руки коротки, чтобы нам навредить! А ну, тащи вещи!»

Куми-Ори захлюпал носом. Но я сделал вид, будто сейчас запущу корону в окно. Тут-то он и открыл, где вещи лежат.

«Ваша вещучки подлежат каравайть!»

Под папиной кроватью стояла коробка. В ней лежали часы с маятником, которые папа как-то разобрал, а собрать так и не удосужился. Среди гаечек и шурупов мы отыскали дневник, письма, напоминание из библиотеки и марки. Я бросил под ноги Куми-Ори корону. И мы покинули комнату. Не преминув хлопнуть на прощанье дверью.

«Право же, – сказал дед, лукаво жмурясь, – воспитанные дети дверями не хлопают!»

Мама с испугом глядела на нас. Лицо ее залила краска, и она спросила: «Нет ли там, случайно, среди прочего нескольких бумажек?»

«Бумажек?» Я не уловил, что имелось в виду.

«Ну да, таких бумажечек, бумажулек». Мама начала выходить из себя. Тогда Мартина пролистала дневник и действительно нашла три бумажки.

Первая была счетом из дома мод «Леди». На ней значилось: «Пальто дамское, модель „Рио“ – 3200 шиллингов».

А мама-то утверждала, что новое пальто досталось ей по дешевке: всего за тысячу шиллингов!

Вторая бумажка оказалась извещением, но не из библиотеки, а из магазина электротоваров. В ней сообщалось, что мама задерживает с одиннадцатым взносом за купленную в рассрочку посудомойную машину.

Я обалдел. Нам мама рассказывала, что эту машину она получила в подарок ко дню рождения от ее старенькой тетушки Клары.

Третья оказалась заявлением о приеме в клуб книголюбов «Азбука». Причем я совершенно четко вспоминаю, как мама рассказывала, будто с треском выставила приставучего клубного агента за дверь – для полного счастья ей только этого клуба еще не хватало!

Мы отдали маме все три бумаги. Мама сказала нам «спасибо». И деду: «Ну я, кажется, уже дошла!» Голос ее высоко зазвенел.

Дед ласково потрепал ее по плечу: «Только не раскисай, невестушка, прошу тебя!»

Но мама раскисла. Она, что называется, в голос завыла. «Это все из-за Куми-Ори», – рыдала она.

Это не так, сказал дед. Это она себе внушила. Куми-Ори хоть и прегнусный гном, но на нормальную семью, на такую, какой, собственно, она и должна быть, Куми-Ори не смог бы оказать столь гнусного влияния.

Мы и есть нормальная, вполне примерная семья, упорствовала мама.

Мартину вдруг прорвало: «Нет, нет, мы не такие. Мы самая отвратительная семья! По телевизору смотри только то, что захочет папа! Кушай только то, что захочет папа! Носи только то, что захочет папа! Смеяться можно лишь тогда, когда этого захочет папа!»

И хоть она здесь малость перегнула палку, я согласился с ней в ту же секунду: «Мартина уже взрослая, а ей ни в „И-го-го“ сходить нельзя, ни на танцы! Палатка ей тоже улыбнулась! И карнавал в летнюю ночь! И губы красить нельзя! И макси-пальто ей не видать как своих ушей!»

«Вот именно, вот именно! – подхватила Мартина. И указала на меня: – А бедный парень совсем уже превратился в неврастеника, по ночам вскрикивает. Все потому, что у него нет шести папиных подписей. А он уравнения, между прочим, щелкает, как семечки. У него если не получается, так только от страха, что папа не пустит его на тренировку в бассейн!»

Мама тихо осела на диван, прямо на вязальные спицы. Она уставилась на нас, открыв рот, при этом она вытягивала из-под себя погнутые спицы. «Какая палатка? Какой карнавал?» – выдавила она, запинаясь.

Мартина сдула со лба челку.

«Палатка в настоящий момент дело десятое, так как Алекс все равно порядочная дубина, но… – она взяла меня за плечо и подтолкнула к маме, – но вот Вольфи – не десятое дело! Ему нужно шесть папиных подписей, а у него духу не хватает попросить их. Не исключено, он на второй год засядет. А со своими проблемами он только ко мне и может сунуться, бедняжка!»

 

Мартина крепко прижала меня к себе. Мы стояли обнявшись, как люди, которым приходится прощаться навек. Адски приятно сознавать, что у тебя такая сестра! Но я не был вполне уверен, стоило ли все так про меня расписывать.

Мама явно растрогалась. Она ковыряла погнутой спицей в волосах и пришептывала: «Хорошенькие пироги!»

Я внимательно следил за ней: она не сердилась. Ну я ей и выложил начистоту всю историю с Хаслингером.

На это ушло довольно много времени, потому что мама то и дело перебивала меня. Примерно так: «Что, что, Круглая Серота, он твой новый математик?! О боже, о боже, о боже!» При этом от сильного волнения она запускала обе вязальные спицы в свою новую прическу.

И еще так: «Шестьдесят четыре уравнения? И даже с десятой степенью? Потом все снова разделить? Пока не узнаешь, что в числителе?» Она терла себе нос и постанывала.

Или так: «С какой это стати ему понадобились подписи отца? У нас в стране, слава богу, равноправие!»

Она ударяла кулаком по столу, а между тирадами всякий раз вставляла: «Но, по правде, на второй год ты ведь не останешься? Да?»

Мартина заверила маму, что по правде на второй год я не останусь. Маму это успокоило. А поскольку женщины и мужчины равноправны, ей захотелось поставить шесть своих подписей вместо папиных. И деду захотелось поставить шесть подписей за папу, ведь его, как и папу, зовут Рудольф Хогельман. «А внизу я подпишу: „Дедушка“! – весело сказал дед. – А не понравится им это, тогда, тогда…»

«…тогда я сама пойду в школу, – заявила мама, – и он у меня узнает, что такое равноправие!»

Настроение у нас резко поднялось. Тут вернулся с чьего-то дня рождения Ник. Мы прикусили языки, так как никогда нельзя знать наперед, что Ник передаст папе или королю Куми-Ори.

Дед успел шепнуть мне на ухо: «Вольфи, когда твоя Серота Хаслингер поправится, я пойду к нему. Или лучше я… Впрочем, ладно, зною, как поступить. В любом случае дело у нас пойдет на лад!»

Ник все же уловил обрывок последней фразы. Он всегда слышит все, что ему слышать не следует. «Какие дела? Какие дела? – спросил он. – Я тоже хочу знать! О каких таких делах вы тут говорили?»

«Мы говорили о том, – раздельно произнес я, – каким образом лучше всего закупоривать, законопачивать и зашивать ушки маленьким мальчикам».

Ники расхныкался. Я подарил ему жевательную резинку, потому что сам себе показался последней свиньей. Ник, по сути, славный малый. А то, что он не разобрался в сложившейся ситуации, в его возрасте – не мудрено.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

 

 


Поделиться с друзьями:

Состав сооружений: решетки и песколовки: Решетки – это первое устройство в схеме очистных сооружений. Они представляют...

Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Особенности сооружения опор в сложных условиях: Сооружение ВЛ в районах с суровыми климатическими и тяжелыми геологическими условиями...

Двойное оплодотворение у цветковых растений: Оплодотворение - это процесс слияния мужской и женской половых клеток с образованием зиготы...



© cyberpedia.su 2017-2024 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав. Мы поможем в написании вашей работы!

0.021 с.