НАУКА И ЦЕННОСТИ - БЕСКОНЕЧНОЕ И КОНЕЧНОЕ12 — КиберПедия 

Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰)...

Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ - конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой...

НАУКА И ЦЕННОСТИ - БЕСКОНЕЧНОЕ И КОНЕЧНОЕ12



Из того, что здесь за "Круглым столом" было сказано, мне лично ближе

всего упоминание В.А.Энгельгардта о возможных применениях критерия

размерности, заимствованного из учения термодинамики об упорядоченных и

хаотических состояниях. Поэтому я хотел бы именно в терминах "размерные

явления" и "явления, не обладающие размерностью", пояснить свое понимание

человеческого смысла науки (отношение науки к нравственности и к социально

полезным практическим применениям - просто частные случаи этого смысла).

Прежде всего, когда мы пытаемся понять этот смысл, обсуждая фактически

имевшие место взаимоотношения науки и этики, науки и социальной пользы и

вообще познания и ценностей, мы должны ограничить значение эмпирических

аргументов - сами по себе они ни к чему не приводят. Можно бесконечно и с

одинаковым основанием доказывать как то, что наука имеет благотворное в

нравственном смысле влияние на людей, занимающихся ею, так и то, что такое

влияние не имеет места и что скорее, наоборот, она вырабатывает

отвратительные человеческие типы или совместима с ними. Факты есть и для

того и для другого. То же самое относится и к рассуждению о пользе или вреде

практических применений науки в целом как социального института.

Дело в том, что смысл явлений, подобных науке (и, может быть, искусству),

невыводим целиком из человеческих интересов, из той конечной размерности,

какую это явление получает в отношении к измерениям, налагаемым на него

естественным устройством человека и конкретного человеческого общежития, их

потребностями и запросами, их способностью придать ценность этому явлению и

ассимилировать его в своем "теле". Но этот невыводимый остаток - тоже

человеческий, хотя мы и не можем пояснить его прямо, ибо находимся внутри

него, внутри его связи со всем мирозданием, не можем указать на него в

конечно-предметных терминах и в терминах какого-либо конкретного задаваемого

образа человека, ибо не можем сами себя, в отличие от барона Мюнхгаузена,

вытащить за волосы из болота. Это заставляет нас менять при тех же фактах

просто характер самой аргументации и говорить косвенно, символически о том в

нас, о чем мы не можем говорить прямо.

Действительно, в образовании и развитии человеческого существа участвуют

прежде всего явления, имеющие конечную размерность, - это конкретные и

всегда локальные человеческие (социальные, культурные, этические)



установления, нормы и условности и связанная с ними упорядоченность. Они

формируют человека и дают ту картину разброса локальных культур и общежитий

по географической и временной осям, которую мы наблюдаем в мировой истории.

Но это - не единственные человекообразующие силы, и человеческие смыслы,

упорядоченность существования формируется не только таким путем. Ведь с

точки зрения бесконечности природы установления нашего бытия, культурного

обмена, пользы, ценностей, правил жизни общения совершенно условны - в том

числе и та процедура, которую мы сейчас осуществляем и которую мы называем

"Круглым столом". Но думать об этом факте, сознавать его - тоже ведь

человечно, это тоже участвует в образовании человеческого существа, в

образовании и развитии того, что Маркс называл "человеческими сущностными

силами" (напоминание об этом и дает изменение характера аргументации, о

котором я говорил, придает ей трансцендентальный характер).

Объективное познание, наука (включая сюда, конечно, и философию)

относятся к тому ограниченному числу явлений (я бы отнес к ним еще и

искусство), которые не имеют конечной размерности. Я имею в виду то, что в

науке человек направлен на явления, выходящие за пределы конечных целей, на

надчеловеческое, безмерное - или как угодно, ибо здесь очень трудно

подобрать термины. Хоть по свойству порядка (или антиэнтропии) этот объект и

сопоставим с явлениями сознательной жизни (а она необходимо является

человеческой формой). И человек в этом смысле - существо уникальное,

способное думать о том, чем оно само не является и чем не может быть,

ориентированное на высший (в том числе и внутри самого себя) порядок и

стремящееся знать о нем, то есть знать о том, что не имеет никакого

отношения к последствиям для человеческого существования и интересов;

несоизмеримо с ними и ничем из них не может быть ограничено.



Действительно, что открывает нам объективное знание и чем оно само

является? Оно открывает гармонии и порядок в мире, в котором человек живет,

но большем, чем он сам, открывает сцепление и образ явлений целого, стоящие

вне человеческих надежд, упований, желаний, использований, интересов,

ценностей. А человек тем не менее стремится их знать и удерживать в своем

видении независимо от того, каким бы страшным и ужасным в смысле своих

последствий для человека не оказался открывшийся образ сцепления событий.

Более того, объективное познание неразрывно связано с культивированием

восприятия, согласно которому только это целое является чем-то действительно

единым и осмысленным в отличие от явлений, обладающих конечной размерностью

(размерностью ценностей и тому подобного), то есть с культивированием

сознания относительности человеческой меры (= неантропологического,

неантропоморфного сознания). Единственное, с чем может быть соразмерен

мировой порядок, как, впрочем, и всякая, самая малая частная гармония,

открывшаяся нашим представлениям и затем участвующая в бесконечном процессе

их обогащения и упорядочивания, - это с нашими интеллектуальными силами,

способностью к объективному видению и пониманию, не имеющими предела в

каком-либо конечном, окончательном знании, в какой-либо размерности порядка

наших представлений. А это значит, что и эту, единственно соразмерную с

предметным содержанием знания способность человека мы можем зафиксировать

лишь как трансцендирующее человека напряжение его сил, а не в какой-либо

натуральной форме или статично. Пробуждение, поддерживание и развитие этого

рода переживаний, этого "органа чувств" и есть в человеческом смысле

исходная, от древнейших времен идущая роль знания как явления, не имеющего

размерности. Мне кажется, что объективное знание как таковое неотделимо от

достоинства и самосознания человеческого существа, неотделимо от сознания им

своего места в мироздании, от сознания высшей личностной свободы и

независимости. При этом оно не имеет отношения к ценностям, не может быть к

ним сведено, то есть не может быть сведено к значению чего-либо для

человека. И если говорить словами Винера, что человек устанавливает

"островки порядка в хаосе Вселенной", то нужно помнить, что этот порядок

неантропоморфен, что ему как содержанию знания не может быть придана

конечная размерность.

Но моя мысль состоит в том, что как раз такая ориентация в познании на

нечеловеческое и тем самым установление в нашем внутреннем мире

представлений и личностного склада некоего безразмерного порядка есть один

из факторов, элементов (наряду с другими) образования самого человека,

формирования и развития его сущности. В этом смысле человек, может быть,

есть единственное, уникальное в мироздании существо, способное складываться,

организовываться, формироваться вокруг такой ориентации, развиваться

посредством нее, то есть посредством культивирования объективного восприятия

того, чем само это существо не является. Это одна из человекообразующих сил.

Завершая свою мысль, я бы сказал так: наука является ценностью ровно в той

мере, в какой она никакой ценностью не является и не может быть ею, не

перестав быть тем особым человекообразующим явлением, о котором шла речь.

Или иными словами: наука представляется человеческой ценностью именно в той

мере, в какой открываемым ею содержаниям и соответствующим состояниям

человеческого сознания, "видения" не может быть придана никакая ценностная

размерность.

Что же касается отношения науки к ее применениям, то мне кажется, что

наука производит только знания и что не существует прикладных наук,

существуют лишь наука и ее применения. Если понимать науку и познание не

просто как сумму знаний, а как постоянное расширение способа восприятия

человеком мира и себя в нем (а такое понимание предполагается моим

рассуждением), то ясно, что знание существует в науке лишь как нечто такое,

что непрерывно производит другое знание и что все время находится в

принципиально переходном состоянии. И там, где знание не находится в

состоянии производства другого знания, мы - вне науки, вне познания. В науке

речь идет лишь об одном: на основе одних имеющихся знаний и наблюдений

производить другие знания. Вне этого определять знание невозможно. А если мы

можем зафиксировать знание где-нибудь иначе, например, в виде элемента,

участвующего в производстве технически полезных предметов, в образовании и

т.п., то мы должны отдавать себе отчет в том, что имеем здесь дело не с

явлением науки, а с какими-то другими явлениями, подчиняющимися другим

законам. Степень (а она может быть максимально большой), в какой эти другие

явления включают в себя и ассимилируют научные знания, при этом безразлична

для определения и понимания сути феномена науки.

"ДЬЯВОЛ ИГРАЕТ НАМИ, КОГДА МЫ НЕ МЫСЛИМ ТОЧНО..."13 - Мераб

Константинович, в одной из своих лекций, посвященных проблемам анализа

сознания, вы говорили о некой "реальной философии", всегда присутствующей,

пусть и неосознанно, в основе научного знания, например. Думаю, то же

относится и к искусству, и ко всякому другому проявлению творящего

человеческого духа. Насколько это справедливо, на ваш взгляд, и как выглядят

в глазах философа эти - другие - проявления? - Я бы сказал чуть иначе:

определенные внутренние установки, внутренние формы сознания существуют у

всякого человека, занимающегося мыслью, производящего мысль. Поймем это

слово широко - оно может означать и художественное произведение и

философский трактат. Ибо в искусстве и в философии человек занимается в

конечном счете одним и тем же: отдает себе отчет о самом себе. - Мне

кажется, однако, что сейчас это для многих не столь очевидно. Художественный

текст не воспринимается как продукт мыслящего, философствующего сознания -

особенно в искусствах "невербальных"... - Что ж, у нас есть потребность,

почти мания, все представлять себе наглядно; мы и само мышление сводим к

чисто вербальным операциям. К тому же у нас в памяти крепко сидит

выработанная традицией "номенклатура способностей" человеческих. Мы отличаем

чувства от мыслей, волю от чувства, интуицию от логики, и т.д. и т.д., но на

самом-то деле все эти различия - лишь продукт нашего наблюдения над

мышлением. И еще - исторически существующего "разделения труда". Логика

проста - раз есть различные способности, то им должны соответствовать и

разные "фигуры": ученый, артист, политический деятель... Ну, и философ в том

числе. В действительности же акт мысли совершается в поле глобальных

"связностей" сознания. Мы можем говорить даже о состоянии мысли и понимания.

Давайте раскрутим проблему по порядку. Существует, повторим, некая

внутренняя схема самосознания, я бы сказал, внутренний образ мыслителя. (Тут

можно без всякой натяжки сказать "художник" - он ведь тоже всегда как-то

осознает самого себя, свое место и последствия своего труда в мире, в языке,

в культурной традиции.) И это вот самосознание непременно фиксируется

определенным образом и в стилистике и в самом содержании творчества. Если

этого не учитывать, мы толком не поймем ни, скажем, различия между

классицизмом и романтизмом, ни перехода от реалистического описания к так

называемому модернистскому... И даже нравственные мотивы творца

непосредственно зависят от того, какой образ самого себя он строит и как это

кристаллизуется в "орудийности" творчества. Например, художник может

осознавать и вести себя как пророк и, соответственно, миссионерски

относиться к своему делу, к Слову. Однако надо понять, что подобное

отношение по сути своей социально-утопическое. Что мы и видим на судьбах

нравственно ориентированной русской литературы, которая на такой установке и

держится. Напротив, может быть иное, куда более скромное отношение к слову:

личностно-индивидуальное, когда на первый план выдвигается проблема слова

как такового. Это позиция служения, по скромности своей близкая к так

называемому "искусству для искусства". Вот какой широкий веер возможностей

открывается... - Скромное "искусство искусства"! Однако мы как будто

привыкли считать иначе... И еще, не зависит ли равно от "образа творца" и

то, что мы вычитываем из творения в качестве нравственных импульсов и идей?

- Совершенно верно: мы ожидаем и вычитываем урок - это непременная оборотная

сторона миссионерской установки художника. Он служит не "слову", а "народу",

то есть поучает его, сообщает некую истину о нем самом, которую тот сам

осознать якобы не может по малости своей, - выступая в роли опекаемого

ребенка. А художник (или мыслитель) становится тогда в положение отца,

взрослого попечителя - ты за ребенка думаешь и болеешь, за него совестлив и

разумен. Это давняя, классическая, если угодно, установка. И в моем

понимании - сугубо недемократическая. Служение же слову как таковому куда

более скромно, предполагает личную ответственность и равноправие с внимающим

тебе, что кажется мне одной из побед демократичности в сфере искусства,

культуры вообще. - И тогда, получается, "чистое искусство" - вовсе не такие

уж высокомерно-эстетские, самоценные игры, отрешенные от читателя и зрителя.

Напротив, оно просто требует соучастия, вовлекая в диалогические отношения.

Впрочем, простите, я все время перебиваю... - Нет, нет это очень хорошо -

определяет русло разговора, показывая возможность отклика и понимания. Если

я стану вещать что-то, что в душе собеседника не "варится" уже само по себе,

если он не будет узнавать что-то свое в моих словах - тем самым я нарушу как

раз принцип демократизма, который вообще, по моему убеждению, должен быть

свойствен именно современной, во многом изменившейся, по сравнению с

классической, форме интеллектуального труда. - Какая "реальная философия"

стоит за нашими теперешними умонастроениями и даже чувствованиями? - Знаете,

если я сегодня, здесь и сейчас желаю понять, где я и куда иду вместе с моими

согражданами, то должен начать с одного пункта: в XX веке со всеми нами

случилось что-то, чего нельзя ни забыть, ни простить... Но притом есть еще

одно условие моего размышления. Наши сегодняшние проблемы не сегодня

возникли. Они, скажем так, имеют большую временную размерность. И, описывая

современную нам ситуацию вне этой размерности, не восстанавливая ее, мы

окажемся попросту беспомощны в понимании того, что же с нами происходит.

Философия - есть способность отдать самому себе отчет в очевидности. Но,

помня истинную размерность, в которой реально стоят наши проблемы, я должен

буду говорить о вещах, кажется, далеких, на деле же - ближайшим образом нас

касающихся.

Возьмем проблему не методологическую, а содержательную - проблему идей.

Идей, движущих нацию, страну, цивилизацию. Как только я произношу слово

"идея" в контексте русской истории, я автоматически помещаю всю нашу

проблематичность, в, скажем так, "чаадаевскую точку". Именно Чаадаев впервые

у нас философски озаботился тем, насколько Россия вообще участвует в идейном

движении человечества, чем воодушевлена сама, куда движется. (По Чаадаеву,

всякое возможное движение организовано вокруг христианской оси. Однако мы

сейчас можем отвлечься от такого уточнения.) Но вопрос об идеях как таковых

неимоверно усложнился. Радикально изменился их состав, и изменилась сама

структура производства идей. Оказалось, что они могут производится в

обществе не мыслителями, не художниками, не интеллигенцией, а - массами. То

есть идеи стали производиться не в специализированной сфере, не внутри науки

или искусства, а как бы спонтанировать в массовом сознании.

Подобный феномен мы можем заметить уже и в XX веке русской истории.

Некоторые эманации "почвы" стали перефразироваться как бы "духовно-идейно",

но вовсе не по тем внутренним законам, по которым продуцируются идеи. И вот

тут я касаюсь еще одной интересной "точки", важнейшего для меня эпизода

нашей духовной истории - опыта Достоевского. Он являет нам как бы первый

пример современного интеллектуального труда. Понимаете ли, он в себе

обнаруживает некоторые идеи, представления, нравственные структуры, которые

вовсе не сложились по привычным законам идей или нравственных структур.

Он из себя изживает все то, что помимо воли входило в него в виде

инстинктов русской толпы того времени. Например, странное, фантастическое

почтение к "униженным и оскорбленным". Он первым поставил под вопрос эту

манию, литературную и общеинтеллигентскую (вовсе, кстати сказать, не такую

демократичную, как кажется на первый взгляд). Он обратил внимание на то, что

нищета - это ведь тоже обладание, тоже своего рода гордыня и способ

угнетения других. И, "обладая нищетой", можно быть таким же негодяем, какого

формирует обладание богатством. В то время как в интеллигентском общем

мнении почти автоматически предполагалось: если человек беден, то, по

определению, прост и честен, коли плохо одет и социально унижен, значит -

носитель добродетели и здравого смысла... Дело даже не в том, истинно это

или ложно, а в том, что тут работают некие априорные и почти бессознательные

установки, существующие в уже "готовом" виде и жестко задающие кодекс

поведения.

И вот Достоевским такие люди впервые втягиваются в какую-то мельницу,

водоворот, из которого выходят в совершенно непредсказуемом обличье. Всякая

настоящая мысль или характеристика персонажа у него не "предзаданы", а

являются лишь в раскале пишущегося текста - рождаются лишь в движении ума и

души. Потому и проблема "бесов", например, для него есть проблема скорее

определенного строения души, чем социальных противостояний... Но такой

"духовный опыт" Достоевского в свой исторический миг роковым образом

остался, если угодно, почти неусвоенным, "пропущенным" русской

интеллигенцией. - Похоже, что так. Но почему вы это так прямо связываете с

"проблемой идей", о которой мы повели речь? - Для Достоевского

содержательная привлекательность идеи не была сама собой разумеющимся

критерием. Требовалось узнать еще, каков тот, кто ее высказывает, какие у

него имеются на то внутренние права и основания. И понять, можно ли вообще

учить других на основе лишь неких высоких идей, не поставив на карту всего

себя. В конечном счете речь о том, можно ли строить жизнь общества, космоса

на - если воспользоваться терминами Достоевского - евклидовой площадочке

малюсенького человеческого ума. - Надо, видимо, уточнить, что здесь не

уничижение "человеческого ума" вообще, а прозрение о его многосоставности. И

понимание, что это прозрение потом непредсказуемо откликается в дальних и

глобальных последствиях. - В структуре сознания и самих идей имеет место как

раз многосоставность, или многоуровневость. И это-то ставит перед мыслителем

во весь рост проблему ответственности. Понять, каким сложным и деликатным

инструментом мы пользуемся и к каким последствиям может привести вольное с

ним обращение, есть первейшая обязанность профессионала (а таковым сочтем и

художника, разумеется).

Если акт мысли (в широком понимании, включая и художественное творчество)

совершается с полным сознанием его сложности и особого положения в

мироздании, то становятся попросту невозможными выражения, которыми пестрит,

к сожалению, наш обиход: я не думал, я не хотел, не предполагал... Они

становятся невозможными в языке интеллектуалов страны, если воспитана

подлинная ответственность, если есть традиция "думания", отвлеченного

мышления...

Лично я просто не понимаю, как можно не дрожать от страха перед лицом

этой ответственности. Я не понимаю, как человек интеллигентный может быть не

способен, хоть частично, отождествить себя с неким высшим судьей, который

видит в нем все до дна. Ведь "нормальный" человек несет в себе бесчисленные

замещающие образования, подстановки - между действительным своим состоянием

и тем, как он его видит. Считает, что любит, а в действительности -

ненавидит. Но беда в том, что и в сознании интеллигенции полным-полно таких

замещений. В сфере слова это оборачивается тем, что люди Бога не боятся,

попросту говоря. Не испытывают страха и стыда перед некоторой высшей

инстанцией. Перед истиной. Но без этого не выстраивается никакая нормальная

структура сознания, не складывается иерархия ценностей в нем. Ты можешь

занять определенное место в мироздании, только если в себе или перед собой

ощущаешь некую высшую точку - и тогда тебе до всего есть дело, и ни о чем не

сможешь сказать: "Я об этом не подумал..."

"Обернем" проблему. Глубочайшая ценность традиционной европейской

культуры заключается в ясном сознании: все, что происходит в мире, зависит

от твоих личных усилий, - а значит, ты не можешь жить в мире, где

неизвестными остаются источники, откуда к тебе "приходят" события... - И еще

раз "обернем". Это значит ощущать на себе последствия выявления чьих-то

свободных воль, а следовательно, - и за собой оставлять свободу деяния и

мышления. Тогда та "безответственность", о которой толкуем, - есть одно из

обличий несвободного состояния духа. - Да, так - увы... Об этом, кстати,

размышлял Розанов, один из умнейших наших мыслителей. Он обнаруживал вечное

ожидание помощи извне в самой структуре сознания, в типе ментальности

российской. Это некое духовное иждивенчество, в основе которого лежит

неуважение к самому себе. Вот ведь что кроется за всегдашней несвободой... -

Но еще, думаю, встает и вопрос ответственности самих идей, рано или поздно

предстающих перед нами своей оборотной стороной. - Знаете, если из уст

профессионала, то есть человека, освобожденного от тяжкого физического

труда, ни на что другое не оставляющего сил, человека, приставленного к

инструментам культуры, мы слышим: "я не того хотел...", то я могу сказать

так: дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно. Точность мышления есть

нравственная обязанность того, кто к этому мышлению приобщен. И вот

посмотрим теперь с этой точки зрения на XX век, когда массовое

идеологическое производство вышло на уровень государственного строительства

и совпало с ним. Перед лицом феномена идеократических государств и тех

последствий их деятельности, которые взывают к моей непрощающей памяти (а с

обращения к ней, как я говорил, начинается сегодня любой акт мысли), мы

видим фантастическую картину предательства интеллигенции. - Предательства -

по отношению к кому, к чему? К народу? Или к самой себе, к собственным

обязательствам перед культурой и историей? - Да-да, я имею в виду

неисполнение своих профессиональных обязанностей. 20 - 30-е годы - это

позорный период в истории европейской интеллигенции, ее капитуляция перед

всяческим "бесовством". (А оно ведь - некий космополитический феномен. Не в

том смысле, конечно, что какие-то "космополиты" внесли его в Россию, а в

том, что это явление интернациональное, большого масштаба.) - Говоря о

"провиденциальной вине" интеллигенции, мы почти что смыкаемся с пафосом

авторов "Вех" - известного сборника статей именно о русской интеллигенции. -

Что же, в них можно и впрямь увидеть попытку нагнать поезд, пропущенный еще

в "достоевские" времена. Посмотреть на самих себя как на производителей идей

и поставить под вопрос естественность своего права кем-то руководить, за

кого-то болеть совестью... - Иными словами, "Вехи" - акт покаяния

интеллигенции. - Не совсем. Скорее, тут раскаяние - ведь каяться-то можно

бесконечно. В грузинском языке, кстати, для этих двух понятий вообще

существует одно слово... Так вот: это была первая, пожалуй, попытка

раскаяния - не в каких-то совершенных акциях и даже не за благоустроенную и

спокойную жизнь... - Вечный комплекс вины перед народом... - Да уж... а тут,

скорее, - чувство вины за то сознание, которое выработали и которым жили. И,

действительно, мне трудно представить себе более "грязное", замусоренное

сознание, неопрятное мышление, чем у нашей интеллигенции начала века - я

имею в виду разночинно-радикальную ее часть. - Нельзя не вспомнить, однако,

что "Вехи" вызвали резкую критику и справа и слева, были названы даже

"энциклопедией либерального ренегатства", ведь появились они на спаде

революционной волны 1905 - 1907 годов... - Да, это известный факт... Но

знаете, у меня есть и другие претензии к авторам "Bex". Вот они даже и сами

глухо отмечают: один из "грехов" интеллигенции в том, что она не создала

сферу автономной мысли, автономной духовной жизни, то есть сферу автономного

существования личности как духовной единицы, за спиной которой стояла бы

традиция, стояли бы мыслящие поколения, создавшие преемственность, в которую

ты включаешься и перед которой чувствуешь личную и профессиональную

ответственность. Впрочем, эту задачу не выполнила и православная церковь,

"прислоненная" к государственной власти.

Но есть еще то, о чем они не говорят и что я бы кратко обозначил как

"великодержавность". Имею в виду тот факт, что интеллигенция, и либеральная

в том числе, ощущала потребность в крепкой власти, которая защитила бы ее от

необразованного и дикого народа... Воспользуюсь где-то вычитанной

замечательной метафорой: "Союз ума и фурий". Многое из того, что варится у

нас в головах, - является детищем этого противоестественного союза,

какого-то странного взаимодействия несовместимых стихий. И вот - ум

"прислонился" к государству, защищающему его от фурий, но тем самым и

перенес на государство некоторые неотъемлемые свои функции. То, что должно

было оставаться в ведении "ума", под знаком самокритичности, под вечным

сомнением и постоянным пересмотром, - оделось в государственный гранит,

застыло в виде государственных программ. - Но, наверное, вашу хлесткую

метафору можно прочесть и иначе, понимая под "фуриями" нечто внеразумное,

стихию "коллективного бессознательного". - И это тоже. Уже "околовеховская"

интеллигенция, всерьез думающая ее часть, обратила внимание на такой

парадоксальный феномен российской жизни: необразованность народа и

ненародность образования. В том-то и дело, что в силу сцепления исторических

судеб в России культура долго существовала почти что на правах иностранца.

Отсюда, кстати, и само различение "народа" и "интеллигенции", - по сути,

патриархально-провинциальное. Его практически не существует в европейской

культуре, нет даже самого этого слова, возникшего, как известно, в русском

языке. Но снова вспомним о размерности - наши проблемы имеют как минимум

полуторавековой "возраст".

Уже Лунин почти исчерпал в краткой фразе то, о чем нам надо еще долго

толковать (а у него была эта язвительная манера ослепительных, как молния,

фраз): "Мы все - бастарды Екатерины II". Вспомним: в имперском монолите, в

громадном теле особой природы возникла малюсенькая прослойка людей - всего

из сотни аристократических семейств, явившая нам сгусток какой-то чудовищной

энергии, инициативы, таланта, вольнолюбия. Их служба и сама жизнь была

феноменом культуры (ведь по манере жить молодого Пушкина от кавалергарда не

отличишь).

Но ввиду полной неуместности этих "пузырьков шампанского" в большом,

плотном теле почти тут же, через несколько шагов, появляются "лишние люди".

Уже Грибоедов пишет карикатуру на все это "кипение" (Чацкого я понимаю

именно так); и сам Грибоедов уже отчетливо лишний. Чему он может служить?

Какой-то воображаемой империи, будто бы способной пускаться в новейшие

промышленные авантюры! Он обнаруживает свою полную абсурдную ненужность...

А еще через несколько шагов появится совсем особый тип человека. Как я

называю "идиота возвышенного" или "тридцать три несчастья" - слегка

окультуренного неумехи, спотыкающегося о собственные руки и ноги, и весьма

агрессивного... - То есть, если давать литературную "прописку", - тип

Епиходова. - Да, да, именно с епиходовыми, с этим типом сознания мы и по сию

пору очень часто имеем дело. В разных вариантах: от "революционного" до

воровского. - Однако, если следовать логике вашего историко-культурного

экскурса, Чехов характером Епиходова отвечал не только далеким, но и

ближайшим своим предшественникам. И тогда можно спросить: не такое же ли

"несчастное сознание" (пользуясь терминами нашего века) было у иных

героических или демонических предтеч епиходовых? - Снова обращусь к

Достоевскому. Внутри его "добродушных" замыслов о русском Дон Кихоте

возникает как бы противоположная гримаса (все-таки поразительно, как у него

различается уровень рефлексии и уровень реального творчества!),

предвосхищающая будущих епиходовых. Есть у него такой "черновой", но

чрезвычайно выразительный персонаж, Картузов, отозвавшийся потом в "Бесах"

Лебядкиным (известное стихотворение "Краса красот сломала член" сначала

имело своим автором этого самого Картузова). И вот о нем Достоевский в

записных книжках говорит замечательную, далеко вперед глядящую фразу:

"Чистой совести фанатик". И добавляет, что он стал бы революционером, если

бы получил хоть какое-нибудь образование... Такие вот картузовы-епиходовы

ворочали в своем темном, изнутри заросшем волосами сознании возвышенные

глыбы слов (о любви, например, да притом требовали "законных наслаждений").

Из этой-то туманности выкристаллизовались потом и другие типы,

получившие-таки "какое-нибудь образование", то есть овладевшие той или иной

модной фразеологией и решившие, что им по праву принадлежит весь мир. Как

там Картузов говорит про свою амазонку? "Ради такой красоты готов умереть

тридцать раз". Никак не меньше! Это ведь то же самое, что еще в "Ревизоре"

звучит: "За науку жизни не пожалею!" В нашем веке услышим нечто весьма

родственное в скрежещущих текстах Хармса и в стихах раннего Заболоцкого, у

Зощенко, Булгакова, Платонова. - Мне кажется, у Платонова-то несколько иное,

он все же погружен и в толщу народного сознания, прозревая в нем глубины

почти мифологические. К тому же, сошлюсь на мысль Иосифа Бродского из его

предисловия к "Котловану": Платонов пытается вскрыть анатомию утопии на

языке самой утопии, как бы подчинив себя предмету и средству своего

описания. - Отчасти так оно и было. Но, понимаете, это тот же случай, что и

с Достоевским: ведомый своим фантастическим слухом, самим гением языка,

Платонов в писании постигал и показывал нечто, чего "не знал" на уровне

собственного рефлективного сознания, что могло даже противоречить его

"убеждениям". Вот почти обмолвка, фраза про одного героя (кажется, из

"Котлована"), примерно такая: вместо того, чтобы слышать свою душу, он

слышал шум сознания, льющегося из репродуктора... - Да уж, обмолвка

гениальная, в ней бездны открываются... Но это ведь, похоже, уже о другом -

о "шуме" другого сознания. Мы далеко ушли от проблем интеллигенции и "образа

мыслителя"... - Не так уж далеко, как кажется. Тот самый странный "союз

фурий и ума" нивелирует, уничтожает и "интеллигенцию" и "народ" (при всей

условности понятий). В новую эпоху массы стали усваивать культуру как нечто,

что им положено по праву, что можно отнять у имущих и присвоить себе. Но

дело в том, что культура, дух - неделимы. Нельзя поделить то, чего нет. Это

то, чем ты не располагаешь, а можешь лишь на мгновения обретать в

собственном духовном движении. И это весьма демократичное свойство, я бы

сказал, глубокое (евангелическое, если угодно): равенство людей в труде, а

вовсе не равенство обладаний. А захотелось - "взять и поровну разделить"! -

Комплекс Шарикова, так сказать... - Совершенно верно. И с тем же языком,

кстати, - языком человека, выведенного из собаки.

Понимаете, культура устроена все-таки как пирамида. Широкие ее нижние

слои "окультуриваются", постепенно проходя более высокие этажи и усваивая их

язык. А в 20-е годы пирамида культуры полностью перевернулась. Язык низа,

почти бессознательной массы, оказался стандартным, "нормальным" языком всей

культуры. Язык "управдомов", которых описывали Булгаков и Зощенко. Но он со

временем стал уже не предметом писательского изображения, а языком самой

литературы. Те самые совершенно неподвижные блоки слов, которыми ни один

здоровый ум, кажется, просто не в состоянии ворочать. Но ведь кому-то среди

них вольготно! Они ведь потом, уже в самой жизни, стали как бы

иносказаниями, системой перемигивания между "своими", знающими, что к чему.

То есть для новой породы людей, умеющих добывать пропитание деланием ничего.

Класс советских чичиковых, которых мы по недоразумению назвали

бюрократами...

Рискну утверждать, что у нас нет никакой бюрократии, разве что маленькие

ее вкрапления. А жаль! Ведь бюрократия - это хорошо организованная машина,

исключающая самоуправство внутри нее. А мы без конца сталкиваемся как раз с

немыслимым произволом в каждой локальной точке! Как будто вся огромная

страна обслуживает и защищает возможность Иванова, Петрова или Чиквадзе быть

деспотом и самоуправствовать в своей маленькой ячейке. И стоит посягнуть на

это право, как легионы движутся на защиту. Почему? Да потому, что вихрь

бумажный, который парафразом именуют бюрократией, на самом деле есть

чичиковское кормление миллионов людей. Или епиходовское. Два варианта -

возвышенно-бездарный и воровской. Но и те и другие - воздухом торгуют, и из

воздуха питаются. Важно понять, что тут мы имеем дело не с бюрократией в

точном смысле слова, а с чем-то иным, что должно характеризоваться иными

терминами. Их общественной мысли еще нужно выработать... Нужно понять, с

какими категориями и с какой "антропологией" мы имеем дело.

Многие нравственные или политические явления - суть явления языкового

происхождения. Вспомним то нетерпение, которое в 20 - 30-е заставляло без

оглядки мчаться в будущее, притягательно маячившее на горизонте. Это

нетерпение во многом подстегивалось как раз языком, в котором были наскоро






Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...

Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...





© cyberpedia.su 2017 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.085 с.