ГЛАВА VII. ПОНЯТИЕ ИСТИНЫ В ФИЛОСОФИИ НАУКИ XX ВЕКА — КиберПедия 

Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ - конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой...

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...

ГЛАВА VII. ПОНЯТИЕ ИСТИНЫ В ФИЛОСОФИИ НАУКИ XX ВЕКА



VII. 1. СОВРЕМЕННЫЙ ОТКАЗ ОТ ПОНЯТИЯ ИСТИНЫ

Об истине мы будем говорить здесь только в классическом ее понима­нии. Как известно, классическая концепция восходит еще к античности, ее основная идея сформулирована Платоном и Аристотелем. В частности, Платон выразил эту идею следующим образом: "... тот, кто говорит о вещах в соответствии с тем, каковы они есть, говорит истину, тот же, кто говорит о них иначе, — лжет..."1[164]. Концепция, рассматривающая истину как соответ­ствие мыслей действительности, пережила тысячелетия и до сих пор явля­ется наиболее распространенной концепцией истины. И хотя классическая концепция сталкивается с многочисленными трудностями и проблемами2[165], до сих пор говоря об истине, мы чаще всего имеем в виду именно соответ­ствие наших представлений, идей, теорий той действительности или, говоря более широко, той области объектов, которую они отображают.

Кажется достаточно оправданной мысль о том, что основной целью науки является получение истинного знания. Поэтому естественно ожидать, что в философии науки, стремящейся дать описание строения научного зна­ния и его развития, понятие истины должно занимать одно из центральных мест. Однако довольно легко убедиться в том, что это далеко не так, более то­го, понятие истины практически не встречается в философско-методологической литературе последних десятилетий. Попробуем отдать себе отчет в том, как это произошло и по каким причинам!

До тех пор пока понятие истины использовалось в общем и не очень оп­ределенном виде, особых трудностей с его употреблением не возникало. Можно было верить, что научное знание дает нам более или менее адекват­ную картину действительности и в этом смысле истинно. Мысль Канта о том, что сама по себе объективная действительность нам не дана и можно гово­рить лишь о соответствии знания данным опыта, которые существенно зави­сят от нашей собственной рассудочной деятельности, не смогла серьезно по­колебать эту веру. Ф. Энгельс увидел здесь трудность для классической кон­цепции истины и указал на практику как на то средство, которое помогает нам преодолеть барьер чувственно данного и вступить в контакт с самими внешним миром. Для того уровня разработки, которого достигла классиче­ская концепция истины к середине XIX в., указание на практику как на крите­рий истины в общем давало решение проблемы: всемирно-историческая практика свидетельствует о том, что в общем и целом человечество прогрессирует во многих областях своей деятельности, что оно способно осуществ­лять свои замыслы и добиваться поставленных целей, следовательно, его представления об окружающем мире в общем соответствуют этому миру.



Однако развитие науки в конце XIX—начале XX вв. и появление логи­ко-семантических средств анализа языка науки в этот же период поставили перед классической концепцией истины серьезные проблемы. Революция в физике, связанная с пересмотром фундаментальных представлений класси­ческой науки о материи, пространстве и времени, показала, что теории, в течение столетий не вызывавшие никаких сомнений, находившие широ­чайшее практическое применение и, казалось, подтвержденные громадным материалом человеческой деятельности, тем не менее, не истинны в стро­гом смысле этого слова. Если до сих пор классическая концепция опира­лась на жесткую дихотомию истины—лжи, то с появлением квантовой ме­ханики и теории относительности эту дихотомию пришлось значительно ослабить. Конечно, с точки зрения этой дихотомии классическая механика оказалась просто ложной концепцией, точно так же как за триста лет до этого обнаружилась ложность геоцентрической картины мироздания. Но если в результате коперниканской революции геоцентризм был отброшен как простое заблуждение, то классическая механика осталась в науке — как "предельный случай", как частичная истина, справедливая в мире относи­тельно небольших скоростей и макропроцессов.

Параллельно революционным изменениям, совершавшимся в мире, происходила интенсивная разработка логико-семантического аппарата в трудах Г. Фреге, Б. Рассела, Л. Витгенштейна и др. Для теории истины это имело даже большее значение, чем изменение научных представлений о мире. Построение семантических теорий, анализ парадоксов теории мно­жеств, точное описание структуры гипотетико-дедуктивной теории, расту­щий интерес к анализу языка науки и т.п. — все это постепенно привело к тому, что обсуждение истинности человеческого знания постепенно стало приобретать более конкретный характер: опираясь на логико-семантичес­кий анализ языка науки, проблему истины стали рассматривать в отноше­нии отдельных элементов знания — предложений и теорий. При таком бо­лее конкретном, так сказать, "квантовом", подходе сразу же обнаружилось, например, что понятие истины применимо далеко не ко всем предложени­ям, которые могут быть использованы наукой. В частности, оно непримени­мо к бессмысленным предложениям, например: "Юлий Цезарь есть простое число" или "Сила тока в цепи равна 2 микронам" и т.п. Для многих же типов предложений смысл понятия истины оказался совершенно неясен.



Важным шагом на пути к конкретизации и уточнению классического понятия истины с помощью идей логико-семантического анализа языка явилась известная работа А. Тарского "Понятие истины в формализованных языках"3[166]. В этой работе Тарский рассматривает истину не как некую мета­физическую сущность, а как свойство осмысленных предложений, которым они могут обладать или не обладать. Общую основную идею классического понимания истины — идею соответствия мысли действительности — Тар­ский стремится точно сформулировать для каждого отдельного предложе­ния. Что значит, например, что предложение "Снег бел" истинно? Класси­ческая концепция отвечает: "Это значит, что данное предложение соответ­ствует действительности". Тарский уточняет: предложение "Снег бел" ис­тинно только в том случае, если снег на самом деле бел. Обобщая высказы­вания подобного рода, Тарский приходит к своей известной схеме, выра­жающей приписывание предиката "истинно" конкретным предложениям:

"X истинно, если и только если Р".

Здесь X представляет имя некоторого предложения, а Р — само это предло­жение. Например, предложение "Волга впадает в Каспийское море" истинно, если и только если Волга впадает в Каспийское море (можно сказать: "на са­мом деле", "действительно" впадает, однако Тарский считает это излишним, полагая, что это уже входит в утверждение, подставляемое на место Р).

Нам нет нужды более глубоко вникать в семантическую теорию исти­ны и в ту полемику, которая развернулась вокруг нее как в зарубежной, там и в отечественной литературе4[167]. В данной связи нам важно обратить внима­ние лишь на одно обстоятельство: в теории Тарского общая идея соответст­вия мысли действительности трансформируется в идею соответствия отдель­ного предложения тому фрагменту действительности, который оно описыва­ет, т.е. некоторому факту. Какой именно факт имеется в виду — указывается содержанием самого предложения.

Но что значит, что отдельное предложение или теория соответствуют фактам? Представители логического позитивизма истолковали это соответ­ствие как подтверждаемость предложения или теории чувственно дан­ным, опытом, экспериментальным результатом. Если, например, я утверж­даю, что "Белые медведи живут на Севере", то это предложение можно считать соответствующим фактам в том случае, если известные нам медве­ди А, В и С живут на Севере. Иначе говоря, ситуация или выражающее ее предложение "Белый медведь А живет на Севере" подтверждает мое утвер­ждение. Первоначально логическим позитивистам казалось, что можно до­биться полного или окончательного подтверждения хотя бы некоторых предложений и это даст нам основание считать, что такие предложения соответствуют фактам, т.е. истинны. Однако быстро выяснилось, что в случае научных предложений или теорий для полного подтверждения нам требует­ся проверить бесконечное число отдельных случаев. Ясно, что это невоз­можно и самое большее, на что мы можем рассчитывать, — это частичное подтверждение, которое никогда не дает нам полной уверенности в том, что наше предложение или теория истинны. В самом деле, сколько бы сотен мед­ведей мы ни отыскали на Севере, всегда сохраняется возможность того, что где-то в Африке живет тщательно скрывающийся от нас белый медведь. По­этому логические позитивисты вообще отбросили понятие истины, поставив на его место понятие частичного подтверждения5[168].

Верификационизм в целом и, в частности, его понятие подтверждения, были подвергнуты критике К. Поппером. Если подтверждение никогда не способно дать нам уверенности в том, что мы нашли истину, то зачем оно вообще нужно? Подтвердить можно все что угодно, если очень захотеть, поэтому подтверждение вообще не имеет никакой ценности. Однако, счита­ет Поппер, мы имеем возможность опровергнуть наши предложения или теории с помощью фактов и такое опровержение дает нам полную уверен­ность в том, что перед нами — ложь. Подтверждаемость не может служить несомненным признаком истинности, ибо подтверждение не может быть окончательным, но опровержение, т.е. противоречие между теорией и фак­тами, является окончательным и выступает несомненным критерием лож­ности. Достаточно одного факта для опровержения любого предложения или теории, поэтому опровержение нам вполне доступно.

Понятие истины широко используется в работах К. Поппера. Он убеж­ден в том, что мы способны с уверенностью установить ложность наших теорий и предложений. Но почему мы отбрасываем ложные теории? — По­тому, что надеемся однажды построить истинную теорию. С точки зрения Поппера, идея истины для науки является некоторым регулятивным идеа­лом, побуждающим ученых отбрасывать опровергнутые теории и создавать новые. Поппер сравнивает истину с горной вершиной, закрытой облаками, к которой мы постоянно стремимся, хотя никогда не можем быть уверены в том, что поднялись именно на нее. "Таким образом, сама идея ошибки и способности ошибаться, — пишет он, — включает в себя идею объектив­ной истины как стандарта, которого мы, возможно, не достигаем. (Именно в этом смысле идея истины является регулятивной идеей.)6[169]

Хотя Поппер и использует понятие истины при анализе научного зна­ния, от истины сохраняется лишь ее бледная тень — не истинное знание, которым мы способны владеть актуально, а неясный идеал, который, строго говоря, недостижим.

Однако и эта бледная тень вскоре исчезла в дыму дискуссий. Поппер полагал, что если у нас нет критерия истины, ибо подтверждаемость не мо­жет служить таким критерием, то все-таки у нас имеется критерий ложно­сти — противоречие теории фактам. Мы не можем с уверенностью указать на истину, но мы можем с уверенностью обнаружить ложь и отбросить ее. Идея истины оказывается необходимой, ибо о ложности можно говорить только в том случае, если ей противополагается истина. Идея истины слу­жит и обоснованию возможности прогрессивного развития науки: отбрасы­вая ложные теории, мы стремимся создать истинную теорию. Однако очень быстро было показано, что убеждение Поппера относительно того, что про­тиворечие между теорией и фактами является несомненным свидетельст­вом ложных теорий, исторически и методологически ошибочно. История науки свидетельствует, что всякая новая теория противоречит тем или иным фактам и такие противоречия устраняются лишь с течением време­ни — по мере разработки теории и уточнения или переинтерпретации фак­тов. Однако полностью такие противоречия никогда не исчезают.

И с методологической точки зрения противоречие между теорией и фактом вовсе нельзя рассматривать как свидетельство ложности теории. В экспериментальные процедуры, результатом которых является некоторый факт, включены не одна, а, как правило, несколько теорий; используемые нами приборы и инструменты сами опираются на некоторые теоретические представления; рассуждения, связывающие теорию с фактом и констати­рующие противоречие между ними, часто включают в себя дополнительные допущения, предположения, описания конкретных данных и т.п. Во всех этих элементах, включенных в процесс получения факта, его интерпрета­цию и сопоставление с теорией, могут быть ошибки, неточности, которые сделают сам факт сомнительным или его противоречие с теорией ложным. Поэтому в случае столкновения теории с фактом можно лишь констатиро­вать противоречие, но чем оно обусловлено — ложностью теории или не­корректностью факта — сказать нельзя. Поэтому как подтверждаемость не может служить обоснованием истинности, так и опровергаемость еще не обосновывает ложности.

Но если ни истина, ни даже ложность наших теорий не могут быть ус­тановлены, то понятие истины оказывается для методологии науки совер­шенно излишним и может быть устранено из методологических построе­ний. И мы видим, что в работах ведущих представителей философии науки второй половины XX в. — Т. Куна, С. Тулмина, И. Лакатоша и др. — поня­тие истины не встречается. А П. Фейерабенд прямо объявляет истину зло­вредным монстром, который должен быть изгнан из науки и философии подобно всем другим чудовищам, которыми разум пытался ограничить че­ловеческую свободу.

Конечно, данный выше набросок дает лишь чрезвычайно упрощенную картину того, каким образом зарубежная философия науки пришла к отказу от классического понятия истины. Но и он позволяет нам поставить вопрос о том, почему это произошло? Как мне представляется, можно указать на два фундаментальных обстоятельства, обусловивших отказ философии науки от классического понятия истины.

Это, прежде всего, переход философии науки от общефилософских рассуждений об истине и ее критерии к анализу условий истинности конкретных научных утверждений и теорий. Когда Кант ставит вопрос о том, как возможно выйти за пределы чувствен­но данного для того, чтобы сопоставить наше знание с вещью в себе, указа­ние на практику дает решение этой проблемы. Оставаясь в плоскости зна­ния, действительно невозможно решить, соответствует ли оно реальности, и К. Маркс совершенно справедливо квалифицирует вопрос об истинности мышления, изолирующегося от практики, как "чисто схоластический во­прос", ибо он неразрешим. В процессе практики человек сам включается в объективный ряд вещей и процессов и, реализуя свои цели во взаимодейст­вии с внешним миром, удостоверяется в истинности представлений, лежа­щих в основе его деятельности. И точно так же, когда обнаружилось, что даже самые обоснованные наши концепции способны оказаться ложными, разработка учения о соотношении абсолютной и относительной истины также спасало классическую концепцию: наши представления соответству­ют действительности, но лишь приблизительно, и все они могут быть исправлены, уточнены, дополнены и т.д.

Когда же философия науки вышла на "атомарный" уровень анализа и поставила вопрос о том, когда истинно отдельное научное предложение или теория, как эффективно отличить истинную теорию от ложной, тотчас же обнаружилась недостаточность общефилософских ответов. В науку практи­ка входит через эмпирические методы познания и технические приложения. Выяснилось, что эмпирическая проверка или техническое применение спо­собны дать лишь частичное подтверждение теории. Но этого совершенно недостаточно, чтобы утверждать истинность теории в смысле того, что она дает адекватное отображение реальности. Можно вполне успешно практи­чески действовать, т.е. получать все новые подтверждения, даже на основе ложных представлений. Например, в течение тысячелетий практика опира­лась на геоцентрическую систему мира; тепловые машины начали созда­ваться на основе концепции теплорода и т.п. И указание на то, что в такого рода концепциях содержится элемент абсолютной истины, оказывается со­вершенно недостаточным, ибо речь-то как раз и идет о том, как отделить эти крупицы истины от всего остального. Короче говоря, ссылка на практи­ку как на критерий истины и учение о соотношении абсолютной и относи­тельной истины перестают "работать" на том уровне анализа, к которому пришла философия науки в XX в.

И, во-вторых, сама идея соответствия — основная идея классического понимания истины — на этом уровне оказывается совершенно неясной. Соответствие наших представлений вещам и явлениям часто истолковывалось как сходство представлений с вещами. Считалось, что знание о мире рисует его портрет и точно так же похоже на мир, как похож портрет на оригинал. Прогресс знания состоит в том, что мы вносим в портрет дейст­вительности дополнительные черты, уточняем его и т.п. и благодаря этому добиваемся все большего сходства портрета с оригиналом. Этот наивный кумулятивизм в понимании прогресса познания и лежащая в его основе на­ивная теория отражения были отброшены при более детальном проникно­вении в структуру науки и в процессы ее развития. Научная теория опира­ется на фундамент абстрактных понятий и величин, создает систему идеа­лизированных объектов, часто весьма далеких от реальности, к которым непосредственно и относятся утверждения теории. Поэтому научные тео­рии в принципе нельзя непосредственно сопоставлять с действительностью, это сопоставление оказывается весьма опосредованным и сложным. Так в ка­ком же смысле можно тогда говорить о соответствии научных теорий дейст­вительности, т.е. об их истинности? У нас остается лишь одно: говорить о со­ответствии фактам, результатам экспериментов, о подтверждении и проверке. Понятие истины оказывается попросту излишним.

Подводя итог этим беглым замечаниям, можно сказать следующее. Классическая концепция истины на протяжении длительного времени сво­его существования обеспечивала решение проблем, связанных с попытками понять человеческое познание вообще и научное познание, в частности. Однако с появлением новых средств анализа науки, с переходом к ее рас­смотрению на уровне отдельных теорий, предложений, процедур объясне­ния, проверки и т.п. общие рассуждения об истине и практике стали неэффек­тивными. Для того чтобы классическая концепция истины вновь заняла свое место в философии науки требуется ее дальнейшая разработка и конкретиза­ция. Пока, несмотря на все уважение, которым она пользуется в силу своего происхождения и длительности существования, классическая концепция оказывается попросту излишней для методологических построений.

В соответствии с общим духом времени и некоторые отечественные философы ставят вопрос об отказе от понятия истины, считая использова­ние этого понятия признаком мифологического мышления7[170]. Однако следует осознать, к каким кардинальным следствиям это приведет. Нельзя пред­ставлять себе дело так, будто можно отбросить понятие истины из философско-методологического анализа познания, но все остальное при этом сохранится. Нет, придется пересматривать очень многое и решить пробле­мы, которые мне кажутся неразрешимыми.

Сразу же лишаются смысла понятия доказательства, опровержения, спора и дискуссии. Как можно доказывать или опровергать, не предполагая, что доказательство говорит об истинности некоторого положения, а опро­вержение — о его ложности? У вас своя модель мира, у меня — своя. В моей модели снег бел, в вашей — черен; в моей модели дважды два — четыре, в вашей дважды два — сапоги всмятку. Я даже не могу упрекнуть вас в противоречии. Ведь мы стремимся избегать противоречий потому, что про­тиворечие необходимо свидетельствует о ложности одного из противоре­чащих друг другу утверждений. Но если нет понятия истины, противоречие оказывается вполне допустимым. Итак, отказ от понятия истины, как мне представляется, сразу же приводит к крушению логической стороны наше­го мышления.

Далее. Если отбросить понятие истины, то становится совершенно неяс­ным само понятие познания. Мы привыкли думать, что знание есть описание некоторой реальности, и процесс познания есть процесс выработки все более точного и глубокого представления о реальности или, по крайней мере, уменьшения ложного содержания наших представлений о ней. Но чем стано­вится знание, если оно не несет в себе истины? Инструментом приспособле­ния человека к окружающей среде? Инструментом для предсказания феноме­нов и разработки новых технологий? Инструменталистское истолкование знания уже неоднократно обсуждалось в литературе, критические аргументы против него известны, и я не хотел бы их здесь повторять. Замечу лишь: отказ от понятия "истина" ведет к отказу и от понятия "прогресс науки". Ибо разви­тие науки сведется в таком случае лишь к смене теоретических инструментов, и нельзя будет утверждать, что мы знаем о мире больше, чем античные греки или средневековые монахи. Но можно ли защитить такой взгляд?

Наконец, боюсь, мы в значительной мере перестанем понимать поведе­ние людей. Почему люди так пылко отстаивают свои идеи и убеждения? По­тому, что считают их истинными — истинными именно в классическом смысле, т.е. адекватно отображающими реальное положение дел. Я не знаю, как иначе объяснить действия людей, когда они поступают вопреки свои собственным интересам, иногда даже вопреки инстинкту самосохранения.

Не буду больше останавливаться на проблемах и трудностях, с кото­рыми связан отказ от понятия истины. Кризис классической науки в конеч­ном счете нашел выражение в кризисе традиционных гносеологических представлений, о чем и свидетельствуют дискуссии вокруг понятия истины, не прекращающиеся на протяжении всего XX столетия. Было бы, конечно, интересно посмотреть, нельзя ли обойтись без этого понятия в ограничен­ной области гносеологических и логико-методологических проблем. Мне же представляется более продуктивным путь дальнейшей разработки и уточнения классической концепции истины — уточнения идеи соответствия для различных видов научных предложений, уточнения смысла понятия ис­тины для естественных и общественных наук. Это тот путь, по которому двигался Тарский.

 

 

VII. 2. ИСТИННОСТНЫЕ ОЦЕНКИ ЗНАНИЯ И ИСТОРИИ ПОЗНАНИЯ

В методологии научного познания понятие истины используется в рамках двух разных подходов: формально-методологического и историче­ского. Первый подход опирается на средства и методы формальной логики и направлен главным образом на анализ результатов познания, второй — основное внимание обращает на развитие научного знания. При формаль­но-методологическом подходе мы представляем научное знание в виде со­вокупности понятий, утверждений, теорий, гипотез и т.п., используемых наукой в некоторый фиксированный момент ее исторического развития. При этом нас интересуют вопросы, связанные с выяснением логических взаимоотношений между элементами системы знания, виды и структура на­учных теорий, методы их проверки, подтверждения и опровержения, логи­ческая форма законов науки, экспликация содержания научных терминов и т.п. Мы отвлекаемся от изменения и развития знания, которое считается неизменным в процессе анализа и сохраняет устойчивое и фиксированное содержание. И хотя к рассмотрению иногда привлекаются данные истории науки, это не изменяет общей установки: ряд сменяющих друг друга воззрений рассматриваются и оцениваются лишь с точки зрения существую­щих и признанных в настоящее время концепций, которые как бы заверша­ют историю познания. Такой подход к анализу научного познания не только правомерен, но и необходим как существенная часть более глубокого исторического рассмотрения. Биолог порой убивает живую клетку, но делает это для того, чтобы лучше понять ее жизнь.

Все утверждения науки формальная методология разделяет на два больших класса: осмысленные и бессмысленные или, иначе говоря, науч­ные и ненаучные. Прежде чем говорить об истинностной оценке некоторо­го утверждения, мы должны сначала решить: осмысленно ли оно? Если не­которое утверждение мы признали бессмысленным, или ненаучным, то во­прос о его истинностной оценке вообще не может быть поставлен. Осмыс­ленные же утверждения науки подразделяются на истинные и ложные: те, которые признаны соответствующими действительности, относятся к числу истинных; те, которые признаны не соответствующими действительности, считаются ложными. Таким образом, все научное знание, выраженное в ут­верждениях науки, разделяется на две части — истину и ложь. Это деление является полным, и члены деления исключают друг друга: каждое утвер­ждение или теория является либо истинным, либо ложным, и истинное ут­верждение не может быть в то же время ложным, и обратно. Ложная теория при таком подходе, безусловно, отбрасывается, ложное утверждение устра­няется из теории. Истинность и ложность рассматриваются как абсолютно противоположные, взаимоисключающие характеристики знания.

Как же мы проводим указанную выше дихотомию и соотносим научные утверждения с действительностью? Сравнение научных утверждений с реальным положением дел оказывается весьма непростым и зависит от специ­фики этих утверждений. В гипотетико-дедуктивной теории, которая, по мне­нию многих философов науки, представляет собой наиболее развитую форму организации научного знания, выделяют основоположения теории и их след­ствия. К основоположениям теории относят постулаты, или фундаментальные уравнения, к которым добавляются определения вспомогательных понятий, или величин. Из основоположений теории дедуктивно выводятся менее об­щие законы изучаемой области явлений. Основоположения гипотетико-дедуктивной теории и, соответственно, все их следствия непосредственно описывают свойства и связи идеализированных объектов теории. "Так, все теоретические высказывания классической механики непосредственно харак­теризуют связи, свойства и отношения идеализированных конструктов, таких, как 'материальная точка', 'сила', 'инерциальная пространственно-временная система отсчета' и т.д., которые представляют собой идеализации и не могут существовать в качестве реальных материальных объектов"8[171]. Поэтому на­учные утверждения нельзя непосредственно соотносить с действительно­стью, ибо они говорят о реальном положении дел лишь в той мере, в кото­рой оно отображается в идеализированных объектах научных теорий.

То обстоятельство, что утверждения научной теории непосредственно относятся к идеализированным, а не к реальным объектам, делает теорию в определенной мере автономной по отношению к реальности. Вопрос о вклю­чении некоторого утверждения в состав теории часто решается без обраще­ния к действительности. Выбор основоположений теории определяется сооб­ражениями непротиворечивости, простоты и удобства. Отдельное утвержде­ние включается в теорию, если оно совместимо с ее основоположениями и их следствиями. Вот эта относительная независимость решения вопроса о при­емлемости тех или иных научных утверждений от сравнения их с действи­тельностью и служит гносеологической основой конвенционалистского ис­толкования научного знания.

Ясно, что непротиворечивость теории вовсе еще не свидетельствует об истинности ее утверждений. Соответствие теории логико-методологи­ческим стандартам позволяет нам лишь отделить заведомо ложные теории от тех, которые могут оказаться истинными. Истинность же теории может быть установлена только в процессе ее соотнесения с действительностью. Это осуществляется с помощью так называемых эмпирических методов по­знания — наблюдения, измерения, эксперимента. Утверждения, истин­ность или ложность которых устанавливается посредством этих методов, называются эмпирическими. Представители эмпиризма, в частности, неопо­зитивисты, были склонны приписывать эмпирическим утверждениям статус абсолютно несомненных и достоверных и на этом основании противопос­тавлять их утверждениям теорий. Однако даже не очень глубокий анализ эмпирических методов показывает, что эмпирические утверждения не бо­лее достоверны, чем все остальные утверждения науки.

Через эмпирические методы познания в науку проникает материальная практика. Осуществляя наблюдение, измерение, эксперимент, мы выходим за пределы чисто логических рассуждений и обращаемся к материальному взаи­модействию с реальными вещами. В эмпирических процедурах наука вступа­ет в непосредственный контакт с действительностью, и в этом заключается громадное значение этих процедур для научного познания. Однако они не способны дать абсолютного и окончательного обоснования истинности или ложности каких-либо утверждений. Это обоснование является относительным и поэтому временным, что обусловлено, с одной стороны, теоретической нагруженностью эмпирических процедур и получаемых с их помощью данных, с другой — уровнем развития измерительной и экспериментальной техники. Изменение теоретических представлений и совершенствование технических средств науки способно изменить истинностную оценку ранее обоснованных эмпирических утверждений. Однако при формально-методологическом под­ходе мы отвлекаемся от относительного характера обоснования истинност­ных оценок эмпирических утверждений и считаем обоснованные утвержде­ния истинными, а опровергнутые — ложными.

Соотнесение с действительностью научных теорий осуществляется с помощью эмпирических утверждений. Если из научной теории (и дополни­тельных предположений) мы дедуцируем некоторое эмпирическое утверж­дение, то истинность такого утверждения рассматривается как подтвержде­ние теории, а его ложность — как ее опровержение. Подтверждение теории считается свидетельством ее истинности. Ясно, что как бы велико ни было число таких свидетельств, они никогда не могут дать окончательного обос­нования истинности теории. И дело не только в том, что число эмпириче­ских следствий каждой теории бесконечно, и мы не способны все их прове­рить. Важнее то, что развитие человеческой практики и соответствующее изменение экспериментальной техники со временем приводят к изменению ранее данных истинностных оценок эмпирических утверждений и к откры­тию эффектов нового рода, которых не учитывала и не могла учитывать существующая теория. А вот опровержение теории, т.е. ложность ее эмпи­рических следствий, иногда рассматривается как безусловное свидетельст­во ее ложности. Именно из этой идеи, как мы видели, вырос фальсифика-ционизм К. Поппера. Современные методологические исследования пока­зывают, однако, что и расхождение теории с эмпирически обоснованными утверждениями еще нельзя рассматривать как свидетельство ее безуслов­ной ложности. История науки дает многочисленные примеры того, как из­менение теоретических представлений, лежащих в основе эмпирических процедур, или новая экспериментальная техника приводят к обнаружению ложности ранее обоснованных эмпирических утверждений и, таким обра­зом, к устранению расхождений теории с экспериментальными данными.

Только абстрагировавшись от относительного характера подтверждения и опровержения, мы можем считать подтвержденные теории истинными, а неподтвержденные — ложными.

Так осуществляется истинностная оценка результатов познания в неко­торый фиксированный момент времени. Для того чтобы иметь возможность применить понятие истины к научным утверждениям и теориям, формаль­ная методология отвлекается от развития науки, от относительного харак­тера процедур обоснования знания и рассматривает обоснованные утвер­ждения и теории как истинные, а опровергнутые — как ложные. Это дает ей возможность осуществить дихотомию истинности и ложности в сово­купности знаний данной конкретной эпохи и реконструировать предшест­вующую историю науки как кумулятивный процесс накопления истины и устранению лжи.

Однако эта жесткая дихотомия сейчас же обнаруживает свою ограни­ченность, как только мы переходим к рассмотрению знания с точки зрения его постоянного изменения и развития, т.е. переходим к рассмотрению ис­тории науки. Научные концепции, теории, гипотезы с исторической точки зрения выступают как элементы познавательного процесса, которые, с од­ной стороны, являются итогом предшествующего развития познания, но, с другой стороны, представляют собой лишь базис последующего развития. Процесс познания бесконечен, ибо бесконечна и неисчерпаема окружаю­щая нас действительность, поэтому каждая научная концепция, теория, ка­ждое научное утверждение являются лишь очередными шагами на пути по­знания действительности и не могут дать исчерпывающего и окончательно­го ее отображения. Они всегда предполагают последующее рождение и раз­витие новых, более глубоких теорий, приходящих на смену существующим. Если каждое данное состояние научного знания рассматривать не только по отношению к предшествующим, как это делает формальная ме­тодология, но и по отношению к последующим состояниям знания, то аб­солютное противопоставление истины и лжи теряет смысл, ибо каждый элемент научного знания, признаваемый истинным сегодня, содержит в се­бе возможность нового, более глубокого и полного знания, а это значит — содержит в себе возможность и основания того, что завтра он будет отверг­нут и заменен новым знанием. Следовательно, его нельзя назвать просто истинным. Но его трудно назвать и ложным, ибо в таком случае история науки предстанет как смена одних ложных концепций другими концепция­ми, столь же ложными. Это свидетельствует о неприменимости понятий ис­тины и лжи для истинностной оценки развивающегося знания, что и было замечено представителями диалектики: "Истина и заблуждение, — писал, например, Ф. Энгельс, — подобно всем логическим категориям, движу­щимся в полярных противоположностях, имеют абсолютное значение толь­ко в пределах чрезвычайно ограниченной области... Как только мы станем применять противоположность истины и заблуждения вне границ вышеуказанной узкой области, так эта противоположность сделается относительной и, следовательно, негодной для точного научного способа выражения"9[172]. Упомянутые границы очерчиваются допущениями формально-методологи­ческого подхода, и как только мы от них отказываемся, понятия истины и лжи перестают работать. Для оценки развивающегося знания, при анализе истории науки нужны другие понятия. Поппер, как мы видели выше, для этой цели вводит понятие правдоподобия как степени приближения к исти­не. Но задолго до Поппера представители марксистской философии для рассмотрения истории познания предложили использовать понятия абсо­лютной и относительной истины. Несмотря на некоторую неопределен­ность этих понятий, они могут оказаться полезными и заслуживающими дальнейшего уточнения.

Признание неисчерпаемого многообразия объективного мира и беско­нечности процесса его познания приводит к выводу о том, что каждая дан­ная ступень в развитии науки не дает и не может дать исчерпывающего и точного знания о мире, а является лишь приблизительно адекватным, не­полным, в той или иной мере искаженным отображением действительно­сти. Это означает, что знание, считающееся истинным в каждую конкрет­ную эпоху развития познания, является лишь относительно истинным, т.е. не просто истинным, а истинным лишь по отношению к некоторому уров­ню развития познавательных средств, которые в данный момент не позво­ляют нам обнаружить ограниченность и неполноту имеющегося знания. Однако несовершенство знаний сегодняшнего дня неизбежно обнаружится в будущем. Утверждение об относительной истинности знания каждой кон­кретной эпохи есть лишь иная формулировка постулата о неисчерпаемости мира и бесконечности его познания.

Если мы признаем прогресс в развитии науки, то, подчеркивая относи­тельный характер всякой научной истины, мы вместе с тем должны при­знать и абсолютное значение каждой ступени познания. Совокупность под­твержденных, проверенных экспериментом и практической деятельностью истинных знаний представляет собой не просто прод






Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Индивидуальные и групповые автопоилки: для животных. Схемы и конструкции...

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ - конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой...





© cyberpedia.su 2017 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.014 с.