Противоречия исторической необходимости — КиберПедия 

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ - конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой...

Противоречия исторической необходимости



Движение абстракции, которое ведет от первоначальной истории к философии ис­тории, переворачивает в своем конечном пункте значение исходного пункта. Исход­ным пунктом является свободное и созна­тельное действие человека в истории, а ко­нечным — утверждение исторической раци­ональности и необходимости. Если же история становится понятной и значащей

' Hegel G. W. F. Lemons sur la Philosophie de l'histoire. 1822—1828. P. 14. Ср.: "Сражение, вели­кая победа, осада перестают быть самими собой, но резюмируются в простых определениях" (Ге­гель Г. В. Ф. Соч. Т. VIII. С. 7). — Примеч. пер.

2 Hegel G. W. F. Lemons sur la philosophic de l'histoire. 1822—1828. P. 14.

3Ibid. 1830. A. P. 29.


как рациональная целостность, то она должна представить свободные действия как необходимые, что является очевидным противоречием.

а) Необходимость и случайность

Свободное действие выступает в гра­ницах исторического объяснения как де­терминированное. Конечно, в текущей ис­тории, какую каждый может проживать день ото дня, индетерминация и непред­виденность кажутся правилом. Никто не может знать, что будет завтра. Но мы знаем, что было сделано вчера, и то, что могло быть непредвиденным, отныне зафиксировано в реальности. А ретро­спективный исторический анализ приме­няется как раз к совокупности того, что было сделано, то есть к установившимся и полностью связанным между собой де­терминациям. Ретроспективный анализ ис­пользует в объяснении явлений принципы разума и, следовательно, осмысливает детерминацию индивидов совокупностью обстоятельств, в которых они действо­вали.

Появление великих людей часто пыта­ются истолковывать как нечто абсолютно случайное и приписать единственно их де­ятельности непредвиденный ход событий. Так, говорят, что без Ленина революция 1917 г. и ее огромные последствия не имели бы места в России. И наоборот, когда бед­ствие обрушивается на нацию, непреодоли­мо хочется думать, что его можно было избегнуть, если бы был более энергичный государственный деятель или более толко­вый генерал, которого, к несчастью, в стра­не не оказалось. Но рассмотрение прошлой истории показывает, что само появление великих людей зависит от ряда обстоя­тельств, которые им благоприятствуют, и что каждый момент истории имеет тех государственных деятелей, каких он заслу­живает:

При философском рассмотрении истории должно воздерживаться от таких выраже­ний, как: "Государство не устремилось бы к своей гибели, если бы в нем имелся человек, который..." и т. д. Индивиды сту­шевываются перед субстанциальностью целого, которое формирует для себя своих



 


собственных индивидов, тех, кто ему не­обходим для его собственных целей. Но индивиды не мешают происходить тому, что должно произойти1.

Но если появление великих людей обу­словлено общими обстоятельствами, то в своем способе действия они еще более обусловлены всей совокупностью внут­ренних и внешних детерминаций. Они могут действовать только благодаря ис­ключительной твердости своего характера. Но характер представляет естественную детерминацию, так что свобода великих людей является тем более действенной, чем более жестко она детерминирована в качестве характера. Предположение, что Наполеон мог бы и не напасть на Россию или не покинуть остров Эльбу, является лишь умственной забавой. В пер­вом случае логика его завоеваний, во втором — логика его ситуации и ха­рактера сделали его действия неизбеж­ными.

Свободная деятельность великих лю­дей, будучи зависимой от обстоятельств и от их характера, оказывается детер­минированной. Но ход событий, поскольку он осуществляется благодаря непредвиден­ному пересечению бесконечного числа де­терминированных действий, оказывается случайным. Битва, мятеж, а также годы более мирной и почти неощутимой эволю­ции наций показывают, как взаимопересе-каются и переплетаются наугад в неоп­ределенной мешанине тысячи судеб, каж­дая из которых имеет свой ход и свои собственные детерминации. Самые нич­тожные обстоятельства влияют случайным образом:

Если бы нос Клеопатры был покороче, лик земли был бы иным2.

Если, таким образом, свобода каждого не­обходима, то взаимопересечение этих необ-ходимостей, в свою очередь, случайно:

Случайность является тем же самым, что и внешняя необходимость, то есть она является необходимостью, которая восхо-

1 Hegel G. W. F. Le9ons sur la philosophie de l'histoire. 1830. A. P. 60.

2Паскаль Б. Мысли. 413 (162). M., 1995. С. 184.


дит к причинам, являющимся не чем иным, как простыми внешними обстоя­тельствами3.

Необходимость, до которой поднимается объективное историческое объяснение, при­меняя к объяснению фактов принцип детер­минизма, оказывается тем же, что и случай-ность.

Ь) Законы истории

С этой точки зрения история есть после­довательность отличающихся друг от дру­га событий, осуществляющаяся среди не­прерывных вариаций, связанных с постоян­ным различием обстоятельств, людей и ситуаций. Именно в этом смысле говорят, что история никогда не повторяется, и справедливо настаивают на особой труд­ности исторической науки, где всякое собы­тие объясняется бесконечностью причин всякого рода и где нужно столько труда, чтобы различить те из них, влияние кото­рых могло быть преобладающим:

Формальный рассудок при рассмотрении какого-либо богатого обстоятельствами события (например, французской револю­ции) может совершать выбор между бес­численным их множеством и решить, на какое именно он возлагает вину за случив­шееся4.

История проявляется, таким образом, как бессвязная последовательность множества событий, одновременно абсолютно случай­ных и абсолютно оригинальных. Общим местом является мнение, что в непрерыв­ной изменчивости исторических обстоя­тельств разум не может выявить никакого закона.

Однако сказанное — полуправда, ведь в истории можно найти и примеры повто­рений, в которых не было ничего случай­ного. Например, смерть Людовика XVI на эшафоте повторяет смерть Карла I в Анг­лии, а поражение гитлеровских армий пе­ред лицом российской необъятности повто­ряет поражение Наполеона и шведского ко-роля Карла XII. В том, что касается

3 Hegel G. W. F. Le9ons sur la philosophie de l'histoire. 1830. P. 29.

"Гегель Г. В. Ф. Философия права. § 115. Μ., 1990. С. 161.



 


примера с Гитлером, можно считать, что его поражение не было случайным, ибо еще Клаузевиц, анализируя походы Карла XII и Наполеона, писал, что "Россия не такая страна, которую можно действительно за­воевать, то есть оккупировать; по крайней мере этого нельзя сделать... силами со­временных европейских государств"1. Дей­ствительно, это страна огромных разме­ров, относительно мало организованная и где центры национальной жизни отделе­ны друг от друга огромными расстояни­ями, так что завоевание значительной части национальной территории и даже Москвы, как это было в кампанию На­полеона, не дает завоевателю решающего преимущества:

Россия своей кампанией 1812 г. засвиде­тельствовала, во-первых, что государство с большой территорией не может быть завоевано (что, впрочем, можно было бы знать и заранее) и, во-вторых, что вероят­ность конечного успеха не во всех случаях уменьшается в соответствии с числом про­игранных сражений и потерянных столиц и провинций (раньше это представлялось дипломатам... неопровержимым принци­пом)2.

Военные кампании в России, по существу, показали, что "часто именно в сердце своей страны обороняющийся может оказаться всего сильнее"3.

Эта парадоксальная истина объясняется тем фактом, что нападающий должен по мере своего наступления наращивать изну­ряющие усилия, удлинять линии коммуни­каций, отвлекать все большую часть своих войск для охраны своих тылов на все более протяженном пространстве. Напротив, у обороняющегося линии коммуникаций сокращаются, он сражается на своей земле, которую хорошо знает, и он обретает удво­енную моральную энергию в борьбе за свою собственную родину, между тем как моральная энергия нападающего истоща­ется, а его силы расходуются в атаке4. На­падающий, таким образом, рискует то ли в силу потерь, которые он несет "от меча обороняющегося", то ли в силу истощения

1 Клаузевиц К. О войне. В 2 т. М., 1936. Т. II. Ч. VIII. Гл. 9. С. 44.

2Там же. Т. I. Ч. III. Гл. 17. С. 246.

'Там же.

4 См. там же. Т. II. Ч. VI. Гл. 1—3. С. 6—19.


в результате "собственного напряжения сил"5. Вот почему существует стратегия — стратегия всех выжидающих, с тех пор как Фабий победил Ганнибала, — которая состоит просто в том, чтобы заставить про­тивника самого истощить свои силы в на­падении.

Таким образом, на войне существует сложное отношение нападения и обороны. С одной стороны, "оборона... легче, чем наступление"6. С другой стороны, "оборона преследует негативную цель, удержание, а наступление — цель позитивную, завоева­ние"7. А при завоевании нападающий "уве­личивает наши средства вести войну"8, чего не позволяет оборона. Можно, следова­тельно, сказать, что "оборонительная фор­ма ведения войны сама по себе сильнее, чем наступательная"9, но исход все же зависит от того, чего нападающий смог достичь до "кульминационного пункта наступления"10. Так можно назвать тот момент, когда на­ступление захлебывается, потому что исто­щение, причиненное обороной противника и вызванное собственными усилиями, не позволяет ему более продолжаться. Если к этому времени ничего решающего не до­стигнуто, оборона может проявить на деле превосходство, каким она обладает сама по себе, и пересилить атакующего, разверты­вая контрнаступление, так что "естествен­ный ход войны и сводится к тому, чтобы начинать ее с обороны и заканчивать на­ступлением"11.

Ценность таких анализов покоится прежде всего "на опыте", то есть на ис­тории, из которой извлекают уроки, взяв на рассмотрение факты и исходя из принципа, что реальное возможно и может, следова­тельно, воспроизводиться в будущем:

Раз мы должны учиться у истории, то надо смотреть на явления, имевшие место в действительности, как на возможные и в будущем. Что ряд великих событий, которые последовали за походом на Мос­кву, являлся не рядом случайностей,

5 Там же. Ч. VI. Гл. 8. С. 44.

6 Там же. Ч. VI. Гл. 1.§2. С. 6. 'Там же. С. 7. "Там же. 9 Там же.

10Там же. Ч. VII. Гл. 5. С. 272. 11 Там же. Ч. VI. Гл. 1.§2. С. 7.



 


с этим согласится всякий, кто может пре­тендовать на право судить в таких воп­росах1.

Не случайно, что наступление Ганнибала захлебнулось у дверей Рима, а наступление Наполеона закончилось в Москве, скорее, это следствие закона войны, который го­ворит о превосходстве обороны над на­ступлением. И эта же неумолимая необ­ходимость объясняет, почему танки гитле­ровской армии остановились на подступах к Москве без решающей фактической при­чины.

И действительно, превосходство оборо­ны над наступлением не является очевид­ной истиной на уровне фактов. Переплете­ние обстоятельств таково, что всегда мож­но дать другое объяснение. Так, один из сподвижников Ганнибала счел своего вож­дя неспособным использовать свои победы, тогда как карфагенская армия, пройдя Ис­панию, юг Галлии, север Италии, перейдя Пиренеи и Альпы и истощившись в много­численных схватках, была просто не в сос­тоянии преодолеть отчаянное сопротивле­ние римлян, сражавшихся за свои алтари и очаги. Но если превосходство обороны перед наступлением может скрываться за сложностью фактов, нужно его установить иным путем — на уровне всеобщности, где оно не затерялось бы за противоречивос­тью явлений. Если посмотреть, что пред­ставляет собой война, то видно, что воен­ная оккупация, не встретившая сопротивле­ния, является вооруженной аннексией страны, а не войной. Война начинается только вместе с обороной, и поскольку пос­ледняя выражает сущность войны, она и со­держит ее главную силу:

Вполне естественно, что если оборона пер­вая вводит в действие стихию войны, и лишь с ее нарождением образуется деле­ние на две стороны, то оборона же первая устанавливает и законы войны2.

Но речь здесь идет об абстракции, ис­пользованной "теорией для определения своего пути"3. Не история, взятая в еди­ничности ее фактов, дает мысли ее ос-

1 Клаузевиц К. О войне. Т. II. Ч. VIII. Гл. 8. С. 396.

2 Там же. Ч. VI. Гл. 8. С. 34.

3 Там же.


нование, а само "понятие войны", взятое как "точка опоры"4.

Таким образом, можно признать, что историческое действие включает законы, от которых зависит то или иное его протека­ние, и что повторения и поразительные ана­логии, обнаруживаемые в истории, не слу­чайны. Но если эти законы скрываются за сложностью или противоречивой видимос­тью фактов, — так, некоторые удачные кампании могут послужить примером для отстаивания идеи о превосходстве наступ­ления перед обороной, — то нельзя считать, что эти законы выражают историческую реальность как таковую. Представляясь не­обходимыми следствиями вневременного понятия, они помещаются скорее по ту сто­рону исторической реальности, которая связана с эволюцией во времени. Хотя фак­тически принцип превосходства обороны перед наступлением и может прояснить не­которые исторические события, все же он не является законом истории. Это собственно закон войны, и его необходимость вытекает из вечной сущности войны. Недаром он заставил склониться под своей тяжестью, несмотря на различие эпох и обстоятельств, как Наполеона перед Кутузовым, так и Ган­нибала перед Фабием.

с) Необходимое зло

Нет, стало быть, законов истории, а есть вообще законы социального бытия. Их примером или частным случаем и являются законы войны, но они включают также эко­номические, политические, географические и другие законы. Но тогда обнаруживается новая форма превращения человеческой свободы в историческую необходимость. Человеческое действие вполне может сво­бодно ставить себе свои цели, однако воз­действовать на социальную реальность оно может только так же, как оно воздействует на природу, то есть соблюдая законы дете­рминизма. Таким образом, свобода вольна делать лишь то, что ей позволяют необ­ходимые законы природного и социального бытия человека. То есть свобода, на самом деле действующая в истории, — это такая

"Там же. С. 33, 34.



 


свобода, которая ведет себя как орудие не­обходимости.

Однако правила социальной необходи­мости, это не правила морали. Война означает кровавое столкновение и стрем­ление к физическому уничтожению против­ника, политика требует завоевания и удер­жания власти с помощью соответствующих методов, экономическая жизнь связана с са­мыми корыстными интересами и эксплуа­тацией чужого труда посредством самых циничных средств. Принятие некоей исто­рической роли, по-видимому, включает так­же принятие средств, которые представля­ются необходимыми для достижения по­ставленных целей. Таким образом, здесь проявляется новая форма исторической не­обходимости — та, которая требует выбора внутренне дурных средств для достижения целей, даже если цели сами по себе хороши.

Конечный характер человеческого дейст­вия имеет то следствие, что не все воз­можно в одно и то же время. В условиях недостаточного экономического развития невозможно обеспечить всем полное удов­летворение их потребностей, и всесторон­нее развитие одних может иметь условием только предельное рабство других. А эко­номическое развитие не может осущест­вляться без усиленной эксплуатации труда и без жертв, которые приносят настоящие поколения ради счастья будущих. Что каса­ется войны, то можно, конечно, отвергать применение силы. Но "овцы созданы, что­бы быть съеденными волками"1. Нужно, стало быть, защищаться, и тот, кто хочет мира, должен не молить богов о спасении, а стремиться стать таким, чтобы победить в бою2. Средством победить является сила, и, так как она используется с обеих сторон, из этого вытекает такое взаимное ожесто­чение, которое в современных войнах ведет к безграничному насилию, использующему "изобретения искусств и открытия наук" в борьбе, где разгул дикости наталкивается лишь на "едва достойные упоминания ог­раничения"3.

В силу того факта, что не все одновре­менно возможно в истории, достижению

1 Platin. Enneades.

2 Ibidem.

3 Клаузевиц К. О войне. Т. I. Ч. I. Гл. 2 С. 34.


благой цели нередко могут служить в качес­тве средства дурные поступки. Таково оп­равдание зла в Лейбницевой метафизике: план Бога в отношении мира включает са­мый строгий подсчет различных возмож­ностей, так что зло, реально констатиру­емое в истории, наверняка компенсируется в другом месте большим добром. Между тем никакого реального доказательства та­кой компенсации не дано: зло можно непо­средственно констатировать в границах че­ловеческого опыта, но подсчет добра, кото­рое должно бы его компенсировать, возможен только в бесконечном разуме. Следовательно, лишь только вера может утешаться тем, что добром где-то возна­граждают за зло, непосредственно конста­тируемое и испытанное.

Впрочем, необходимость веры присуща не только теологической перспективе. Ате­истический социально-политический режим тоже может требовать от живущих ныне поколений жертв ради счастья потомства. Но это счастье не есть ощутимая реаль­ность, оно относится к сфере возможного. Нужно, стало быть, верить, что ход исто­рии будет таким, как предсказывают руко­водители, принять, что они абсолютно пра­вы и что никакая непредвидимая причина не собьет историю с пути, который они предвидели и по которому они стремятся ее вести. Но никакого достоверного доказа­тельства будущего представить нельзя. Как показывает прошлая история, в ней всегда существовало непредвиденное и оно остает­ся возможным и сегодня. Конечно, можно верить, что в будущем должен, например, осуществиться всеобщий социализм. Но есть также серьезные основания считать, что социализм не сможет предложить эко­номическую модель, превосходящую мо­дель капитализма, или же что вся цивили­зация будет уничтожена в термоядерной войне. В этом случае окажутся напрасными жертвы во имя строительства социализма, жертвы сталинских репрессий и судебного произвола, противостоявшего требованиям морального сознания, во время процессов в Москве или в Будапеште. Зло — это непосредственная реальность в страданиях, рабстве и смерти. И очень сомнителен те­зис о том, что зло, непосредственно реаль­ное и достоверное в рамках истории, явля-



 


ется средством благой цели. Ради какого такого благого дела можно причинять му­чения невинному ребенку? Моральное со­знание может по праву отказаться оплачи­вать такой ценой спасение мира'.

Смысл истории

Если историческая необходимость тако­ва, что по законам детерминизма следствия необходимо вытекают из их причин, то сложное взаимопересечение этих причин имеет результатом случайное. В данном смысле историческая необходимость преж­де всего тождественна случайности, и ис­тория является беспорядком, где все воз­можно и ничто не может быть предвидимо. Если же необходимость заключена не в ис­торических событиях, а в законах, которые ими управляют, тогда эти законы опреде­ляют не возможность истории в значащей последовательности ее фаз, а просто необ­ходимые условия социального бытия, неза­висимо от разнообразия эпох и обстоя­тельств. Если, наконец, необходимость яв­ляется необходимостью средств, которые предписывают законы социального бытия для осуществления некоторых целей, то зло делается необходимым, и мы впадаем в противоречие, когда дурные поступки вы­ступают как необходимые средства для до­стижения благих самих по себе целей. Ни одно из этих определений необходимости не открывает поистине смысла истории, ко­торая остается путаным рассказом, пол­ным шума и ярости, поведанным идиотом2.

а) Границы исторической случайности

По-видимому, ни то, ни другое, ни тре­тье определения не годятся. Не подходит и греческая трагедия, где неотвратимая судьба придает сцеплению событий суро­вую необходимость, имеющую кое-что ра­циональное, и даже Шекспир — поэт нашей истории, где можно расшифровать в фак­тах понятные последовательности, но где

1 См.: Достоевский Φ. Μ. Братья Карамазо­вы.

2 См.: Шекспир У. Макбет.


они оказываются вскоре прерванными слу­чайными событиями или вспышкой безу­мия и преступления.

Между тем в бессвязной видимости со­бытий разум неустанно ищет путеводную нить. Но для этого нужно сначала отка­заться от ложных принципов объяснения, таких, как тот, согласно которому незначи­тельные события становятся причиной ги­гантских переворотов. Малые причины — большие следствия: такова максима тех, кто видит в истории непонятную и непред­виденную цепочку действий, не соотнесен­ных с их причинами. Но это именно только максима, то есть чисто субъективное прави­ло, которое нельзя рассматривать как все­общий принцип разума. Максима "малые причины — большие следствия" отступает от поистине рационального принципа, ко­торый гласит, что "в совокупной произво­дящей причине должно быть, по меньшей мере, столько же реальности, сколько в действии этой же самой причины"3. Если бы нос Клеопатры был короче, ее лицо изменилось бы и, вероятно, изменились бы также некоторые события ее личной жизни, как и жизни Цезаря или Марка Антония, что по обычаю историографии, услужливой в отношении великих людей, выдается за события мировой истории. Но изменения личной жизни цезарей и королев не могли бы помешать римскому империализму за­интересоваться Египтом и завоевать его, ибо эти крупные события имеют и причины соответствующего масштаба, то есть мас­штаба социальной жизни.

Историческое объяснение должно, сле­довательно, разворачиваться на двух раз­личных уровнях: уровне случайности част-ных событий и уровне необходимости из­мерений целого. Дело в том, что законы, управляющие обществом, суть законы больших чисел, так как они действуют при взаимопересечении тысяч и миллионов ин­дивидуальных существований. Каждое из этих существований можно рассматривать только как существование свободного ин­дивида, более или менее независимого от

3 Декарт Р. Размышления о первой филосо­фии, в коих доказывается существование Бога и различие между человеческой душой и телом. Третье размышление // Соч.: В 2 т. М., 1994. Т. 2. С. 33.



 


других. Крупное коллективное событие, мятеж или битва показывают, как перекре­щиваются эти независимые судьбы в бес­порядке и случайности. Но эта случай­ность, как и всякая иная, имеет свои зако­ны, и исход событий в целом оказывается детерминированным, с учетом ограничен­ного числа соображений. Например, исход войны, каким бы сложным и случайным ни было ее течение, может быть определен несколькими общими обстоятельствами, зависящими от соотношения сил против­ников (число людей, протяженность и спо­соб обустройства территории, экономичес­кое богатство и уровень морали), а также от применения в этих обстоятельствах под­ходящей или не подходящей стратегии и, наконец, от правила превосходства оборо­ны перед наступлением. Таковы общие де­терминации, которым частные явления мо­гут, однако, довольно долго противостоять. Так, успехи гитлеровской молниеносной войны могли в течение долгого времени заставлять верить в превосходство наступ­ления перед обороной и атакующей профес­сиональной армии перед демократической армией, особенно склонной в начальной фа­зе войны к оборонительной стратегии. Но окончание конфликта в конечном итоге со­ответствовало соотношению сил и превос­ходству обороны перед наступлением.

Поэтому нужно, чтобы мнения о непо­средственно данных частных случаях были в некотором роде незавершенными перед лицом более общих принципов, которые управляют событиями, взятыми в целом1. Не следует делать вывод о судьбе войны по первым битвам. Ведь случайность, ко­торая неумолимо правит частными собы­тиями соответственно пересечению второ­степенных причин, может создать види­мость, противоположную окончательному результату. Можно проиграть все сраже­ния, как Кутузов Наполеону, и все же выиграть войну, или выиграть все битвы, как Наполеон в 1813 г., и все же проиграть войну, как Пирр. Настоящее понимание событий дается лишь тому, кто умеет под­ниматься над деталями, чтобы постичь их в их глубокой каузальности. Тому же, кто

1 См.: Клаузевиц К. О войне. Т. I. Ч. I. Гл. 3. С. 90.


не обладает такой способностью или ут­ратил ее, событие кажется управляемым пересечением случайностей и непостижи­мых фатальностей:

Сегодня годовщина битвы под Ватерлоо. Кто-то о ней напомнил, и это произвело видимое впечатление на императора. "Не­постижимый день! -— произнес он с бо­лью. — Стечение неслыханных фатальнос­тей! Груши!.. Ней!.. Дерлон!.. Сплошное несчастье!.. Ах! бедная Франция!.. И од­нако, — сказал он, — все умение было применено!.. Все рухнуло, когда почти до­стигли успеха!2

В последних кампаниях, начиная с войны в Испании, военный гений Наполеона уп­равлял только деталями, упуская общее значение событий. Правда, он нашел луч­шую, чем Лазар Карно, форму, которая вовлекла в борьбу все материальные и мо­ральные ресурсы вооруженного народа. Под его предводительством французские армии сумели безжалостно сокрушить про­фессиональные армии государей, но, когда оккупация Европы пробудила против Франции национальные чувства европейцев от Испании до России, великая армия, столкнувшись с восстанием народов и ар­миями, набранными по принципу воинской повинности и одушевленными тем же на­циональным духом, который составлял си­лу Франции, должна была пасть в силу законов численности, даже если согласить­ся, что Наполеон сохранил над своими противниками превосходство своего воен­ного гения.

Наличие в историческом объяснении двух уровней — индивидуального и общего — позволяет понять тот факт, что свобода индивидуальных действий имеет результа­том необходимость событий в целом. Тол­стой справедливо заметил, что люди никог­да не бывают более свободны, чем на поле битвы. Грозящая отовсюду опасность ос­лабляет дисциплину, налагаемую привыч­кой и властью командиров или страхом перед ними, и каждый остается сам с собой, вольный идти в бой, бежать или вновь при­соединяться, как те мародеры из великой армии, которые рассеивались, чтобы гра­бить деревни, но вновь занимали ряды, ког­да звук пушки возвещал о начале битвы.

2 Las Cases. E. Memorial de Sainte-Helene.



 


Но из свободы индивидуальных действий вытекает необходимость целостности со­бытия, так как при вычитании индивиду­альных вариаций, управляемых случаем, получается закон, который управляет боль­шими числами. Смертельно раненый, лежа на поле Бородинской битвы, князь Андрей видит, как зажигаются над ним мерцающие созвездия1: его личная судьба, его беспо­койная и себялюбивая душа должны скло­ниться перед всеобщим порядком природы; но в красоте ночного неба волнуется скопи­ще случайностей, гораздо большее, чем то, которое ведет к конечному результату че­рез превратности битв. Повсюду, в природе и в истории, правило складывается в ре­зультате беспорядочного вычитания слу­чайностей.

Всякое историческое событие ясно в це­лом и неопределенно в деталях. Бастилия была взята 14 июля 1789 г. Это совершенно верно и в некоторых отношениях совершен­но понятно: королевский абсолютизм не имел более средств противиться возникно­вению нового социального строя. Но если попытаться понять детали этого дня, появ­ляется необъяснимое, путаное, непредви­денное: невозможно вполне постичь, как такая громадная крепость была взята наро­дом, не имеющим опыта, без командиров и без оружия. В деталях события царит ужасная непоследовательность: возникают неожиданные инициативы, там, где ждали успеха, терпят поражение, невероятное пре­успевает, вспыхивают насилие и убийства. Поэтому тем, кто хочет управлять такими драматическими событиями, как револю­ции и войны, нужны "вера" в правила, ко­торые управляют конечным результатом, и "некоторый скептицизм"2 в отношении деталей действия.

Скептицизм и вера действительно необ­ходимы, потому что полная рациональ­ность исторического события никогда не может быть целиком доказана:

Между конкретным случаем и принципом часто оказывается значительное про­странство, которое не всегда можно пере­крыть достаточно ясной цепью умоза­ключений3.

' См.: Толстой Л. ff. Война и мир.

2Клаузевиц К. О войне. Т. I. Ч. I. Гл. 3. С. 90.

3Там же.


В рациональном доказательстве действи­тельно частный случай может быть логи­чески дедуцирован из принципа. Но не так обстоит дело в области простой вероятнос­ти, какой является область больших чисел. Только общее правило свершения событий может быть дедуцировано из нескольких простых принципов. Например, если одна игральная кость имеет шесть граней и если она физически однородна, то можно заклю­чить, что каждая грань имеет один из шес­ти шансов выпасть, но никогда нельзя предсказать, какая грань выпадет в резуль­тате отдельного броска. Так вполне воз­можно объяснить исход войны, исходя из совокупности простых принципов, хотя ис­ход отдельной битвы вытекает лишь из взаимопересечения случайностей.

Таким образом, первое соотношение между случайностью и необходимостью в истории состоит в том, что необходи­мость целого получается в результате вы­читания случайностей из совпадения част­ностей. Но их второе соотношение заклю­чается в том, что частный случайный факт вполне может противоречить необходимос­ти общего правила. Из этого следует, что случайность деталей — это форма проявле­ния ее противоположности — общего абст­рактного правила.

Поэтому утверждение, что будущая ис­тория непредвидима, одновременно истин­но и ложно. Особенность события в его вариантах, его дата и обстоятельства не могут быть предвидимы. Но основные чер­ты события можно предвидеть, и только "глупцов благоразумию научают несчас­тья"4, ведь они должны проиграть войну, чтобы узнать, что не могли ее выиграть.

Как бы то ни было, предвидимы лишь основные черты события, тогда как для практического действия важны конкретные и детальные обстоятельства, момент вре­мени, особый характер события, единичные действия и индивидуальные реакции и т. д. А это как раз совершенно непредвидимо. Хорошо еще, что возможно заранее преду­смотреть основные черты события и его различные возможности, так чтобы не быть всецело захваченным врасплох:

4 Демокрит в его фрагментах и свидетельст­вах древности. М., 1935. С. 210.



 


Маркс с особым предпочтением изучал не только прошлую историю Франции, но и следил во всех деталях за ее текущей историей, собирая материал для исполь­зования его в будущем. События поэтому никогда не заставали его врасплох1.

Нет ни одного значительного события, ко­торое не отбрасывало бы перед собой свою собственную тень. Нет скачков ни в приро­де, ни в истории, которым бы не предшест­вовали небольшие движения и изменения, подготавливающие и делающие их возмож­ными, и талант политика заключается в том, чтобы их обнаружить и предупре­дить.

Предвидению может помочь сравнение с предшествующими историческими анало­гами соответственно принципу, что то, что однажды было реально, может всегда быть возможным в будущем. Но против истори­ческой аналогии можно всегда по праву возразить, сославшись на изменчивость об­стоятельств, в силу чего ситуации никогда не бывают в точности идентичными, и можно, следовательно, всегда надеяться воспользо­ваться уроком прошлого, чтобы не впасть в ошибки предшественников. Гитлеру был известен анализ наполеоновских кампаний 1812—1813 гг., данный Клаузевицем. Но он надеялся, что скорость его танков позволит ему преуспеть там, где Наполеон потерпел поражение, как будто бы у русской армии не было технического прогресса по сравнению с 1812 г. Он надеялся также избежать оши­бок, совершенных Наполеоном в деталях кампании, тогда как Клаузевиц подчерки­вал, что "если уж добиваться этой цели, то в основных чертах, иначе ничего нельзя было поделать" и что настоящей "ошиб­кой"2 Бонапарта была попытка завоевания России. Ошибка была в полагании самой цели, а не в ее средствах. Правда, если бы Гитлера убедил пример Наполеона в невоз­можности завоевать Россию, ему нужно бы­ло бы отказаться от своего предприятия. Но как раз не такого рода уроки хочет извлекать из истории человек действия.

1 Энгельс Ф. Предисловие к третьему немец­кому изданию работы К. Маркса "Восемнадца­тое брюмера Луи Бонапарта" // Маркс К., Эн­гельс Φ. Соч. Т. 21. С. 259.

2 Клаузевиц К. О войне. Т. П. Ч. VIII. Гл. 9. С. 416.


Вот почему есть только один урок ис­тории, а именно тот, что не существует уроков истории:

Правителям, государственным людям и народам с важностью советуют извле­кать поучения из опыта истории. Но опыт и история учат, что народы и правительст­ва никогда ничему не научились из ис­тории и не действовали согласно поучени­ям, которые можно было бы извлечь из нее. В каждую эпоху оказываются такие особые обстоятельства, каждая эпоха яв­ляется настолько индивидуальным состоя­нием, что в эту эпоху необходимо и воз­можно принимать лишь такие решения, которые вытекают из самого этого состо­яния3.

В силу своеобразия ситуации и необхо­димости немедленного действия те уроки, которые можно извлечь из истории, вос­принимаются как абстрактные и недейст­венные:

В сутолоке мировых событий не помогает общий принцип или воспоминание о сход­ных обстоятельствах, потому что бледное воспоминание прошлого не имеет никакой силы по сравнению с жизненностью и сво­бодой настоящего4.

И все же нет другой школы, кроме истории, где бы можно было познать судьбу челове­ческих сообществ, рассматриваемых в их конкретной и реальной целостности. Но так как уроки истории трудно расшифро­вать и так как реальные исторические ана­логии глубоко скрыты за разнообразием поверхностных феноменов, из истории можно извлечь не столько уроки, сколько пророчества. В кампаниях Карла XII и На­полеона Гитлер мог бы прочесть кривую своей судьбы, но он увидел в них только рекомендации, как избежать ошибок в де­талях. В истории есть нечто зловещее: включая необходимые законы, она говорит о неизбежном, а не о том, чему можно помешать путем усиленных предосторож­ностей. Мадам Помпадур заказала для Людовика XV портрет английского короля Карла I, который Людовик XVI, будучи заключен в Тюильри, повесил в своем рабо­чем кабинете. Людовик XVI очень хорошо понимал, что Карл I погиб на эшафоте

'Гегель Г. В. Ф. Философия истории. Введе­ние // Соч. Т. VIII. С. 7—8. "Там же. С. 8.



 


из-за того, что оторвался от глубоких на­родных движений, следуя советам своего дворянского окружения. Но не в его власти было избежать ошибок своего предшест­венника, даже зная их. Пророчество, кото­рое исходило ежедневно от портрета коро­ля, ставшего жертвой буржуазной револю­ции, содержало не предписания в адрес французской королевской власти о предо­сторожностях, которые следует принять, дабы избежать гибели, а только напомина­ние, которым приветствуют друг друга мо­нахи: помни, что придется умереть.

Предупреждения истории обречены ос­таваться без последствий то ли потому, что они говорят о неизбежном, то ли потому, что глубокая аналогия ситуаций скрыта за различием ситуаций. Наоборот, когда лю­ди сознательно повторяют прежние истори­ческие ситуации только в пове




Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...

Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...



© cyberpedia.su 2017-2020 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав. Мы поможем в написании вашей работы!

0.077 с.