Дружба и коллективная нечестность — КиберПедия


Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Дружба и коллективная нечестность



Во всей психологической литературе, предшествующей и поддерживающей современное эволюционное представление об обмане, из терминологии выделяется одно слово - Бенефистанс. Оно было предложено в 1980 году психологом Энтони Гринвальдом для описания склонности людей подавать себя как одновременно и полезными, и эффективными. Две составные части этого неологизма отражают качества, соответственно, взаимного альтруизма и высокого иерархического статуса.
Это различие немного упрощено. В реальной жизни мандаты взаимного альтруизма и статуса - стремление казаться полезным и эффективным - могут сливаться. В одном эксперименте людей, которые входили в команду, спрашивали об их роли в ней. Они были склонны отвечать экспансивно, если им сначала говорили, что их усилия имели успех. Если же им говорили, что они терпели неудачу, то они отводили большую роль влиянию товарищей по команде. Это присвоение славы и делёж вины отвечает обоим видам эволюционных целей. Оно побуждает человека казаться выгодным, помогая другим в группе достигать успеха и, следовательно, обеспечивая в будущем ответные услуги; оно также побуждает этого человека казаться эффективным, заслуживая высокого статуса.
Одно из наиболее известных триумфальных событий сторонников Дарвина произошло в 1860 году, когда Томас Хаксли, также известный как "бульдог Дарвина", победил епископа Сэмюэля Вилберфорса в дебатах по "Происхождению видов". Вилберфорс саркастически спросил, по какой ветви своего рода Хаксли произошёл от обезьяны, и Хаксли ответил, что предпочел бы иметь предком обезьяну, чем человека, "обладающего большими средствами и влиянием, но использующего эти способности и влияние на достижение примитивной цели привнесения насмешек в серьёзное научное обсуждение". По крайней мере, именно так Хаксли рассказал историю Дарвину, и именно благодаря этому сообщению Хаксли попал в исторические книги. Но близкий друг Дарвина Джозеф Хукер там также присутствовал, и он помнил события по-другому. Он сказал Дарвину, что Хаксли "не мог ни возвысить свой голос на таком большом собрании, ни владеть вниманием аудитории, и он не намекал на слабые позиции Сэма [Епископ Вилберфорс], не облекал вопрос в форму или способ, который увлекал аудиторию".
Хукер далее сообщил, что, к счастью, он сам сразил Виблерфорса: "Я хлопал ему в промежутках между раундами аплодисментов", вышел и показал всем, "что он совсем не читал вашу книгу", и что он "был абсолютно невежественен" в биологии. Вилберфорс "не нашёл ни одного слова в ответ; и собрание было распущено, оставив вас хозяином положения после 4 часов сражения". После дебатов, сказал Хукер, "меня поздравили и отблагодарили наичернейшей мантией и белейшим шарфом в Оксфорде". Хаксли тем временем сообщил, что "(Дарвин) был самым популярным человеком в Оксфорде в течение тех четырёх часов и двадцати часов после". И Хаксли, и Хукер сообщали истории, которые послужат двум целям: поднимут их выше в глазах Дарвина и оставят его обязанным им.
Взаимный альтруизм и статус пересекаются и по-другому. Если другой человек имеет высокий статус, то наша склонность выкачивать из других больше, чем получать, существенно слабеет. Если у нас есть друг, который, скажем так, довольно знаменит, то мы лелеем даже скудные его подарки, прощаем ему небольшие обиды и принимаем дополнительные меры к тому, чтобы не подвести его. В некотором смысле это коррекция эгоцентризма, для людей высокого статуса наша бухгалтерия честнее, чем для прочих. Но медаль имеет две стороны. Эти высокостатусные люди одновременно смотрят на нас менее почтительно, чем на прочих, поскольку наша половина бухгалтерской книги обесценена в большей степени, отражая нашу скромность.
То есть мы оцениваем отношения по степени их ценности для нас. В минуту необходимости высокостатусный друг может держать в руках решающие рычаги влияния в нашу пользу, и это часто ему почти ничего не стоит. Как альфа-самец у обезьян может защитить союзника, просто посмотрев искоса на потенциального нападающего, так и высокопоставленный покровитель посредством двухминутного разговора по телефону может совсем иначе устроить мир для выскочки.
Увиденные в этом свете социальная иерархия и взаимный альтруизм не только пересекаются, но и сливаются в единую размерность. Статус - это просто один из активов, которые люди выкладывают на стол переговоров. Или, если точнее, это актив, являющийся рычагом воздействия на другие активы; это означает, что за небольшую цену для себя человек может оказывать большие услуги другим.
Статус сам может также быть одной из таких услуг. Когда мы просим друзей о помощи, мы часто просим их не только употребить свой статус, но и поднять наш статус по ходу дела. Среди шимпанзе Арнхема, взаимоподдержка статуса была временами проста; шимпанзе А помогает шимпанзе B отразить атаку претендента и поддерживает тем самым его статус, шимпанзе B позднее отплачивает своим покровительством. У людей поддержка статуса менее осязаема. Кроме баров, подростковых компаний и других местах тусовок высокого тестостерона, эта поддержка состоит из информации, а не мускулов, одалживая друга инструментами устной защиты, когда его интересы находятся под угрозой, и вообще, хорошие слова поддержки повышают его статус. Являются ли эти слова правдивыми - не имеет особого значения. Это слова, которые только друзья и предполагают говорить. Друзья участвуют во взаимном само приукрашивании. Быть настоящим другом - значит подтверждать неистинные вещи, которые ему дороги.
Насколько глубоко в подсознании находится эта предвзятость в пользу интересов друга - вопрос для исследований, которые ещё не проводились. Абсолютно благостный ответ может быть признаком предательства, которое, как известно, в дружбе очень нередко. Однако глубина взаимной предвзятости может быть признаком и самой сильной, самой долгой дружбы; лучшие друзья - такие, какие видят друг друга наименее трезво. Сознательная это или подсознательная ложь, но эффект дружбы должен связать индивидуальные узлы корыстной нечестности и соединить их в сети коллективной нечестности. Себялюбие порождает общество взаимного восхищения.
А вражда порождает два общества, питающие взаимное отвращение. Если ваш настоящий друг имеет настоящего врага, то предполагается, что вы воспримете этого врага как своего собственного; точно также вы поддерживаете статус вашего друга. Точно так же предполагается, что и друзья врага будут не любить не только вашего друга, но и вас. Это не жёсткая схема, но тенденция. Поддержание близкой дружбы с двумя открытыми врагами - положение, неловкость которого мы интуитивно чувствуем.
Злорадный заговор между взаимным альтруизмом и иерархиями статуса опускается на уровень глубже. Ибо сама вражда - порождение заговорщиков. С одной стороны, вражда вырастает из конкуренции, взаимного и несовместимого стремления к статусу. С другой стороны - это изнанка взаимного альтруизма. Триверс отметил, хорошим взаимным альтруистом можно быть, лишь храня память о тех, кто принимает вашу помощь, но не возвращает, воздерживаясь от поддержки их в будущем или активно их наказывая.
Опять же, вся эта вражда может не выражаться явно и материально (как у шимпанзе), но быть устной. Стандартная реакция на наших врагов или людей, поддерживающих их или отказавшихся нас поддержать, хотя мы поддержали их, состоит в убедительном высказывании плохих вещей о них. И опять же, лучший способ говорить такие вещи наиболее убедительно состоит в том, чтобы верить им. Верить, что человек некомпетентен и глуп или, ещё лучше, плох, нравственно неполноценен, таит опасность обществу. В книге "Выражение эмоций у человека и животных" Дарвин уловил нравственно наполненную природу вражды: "Мало какие индивидуумы... могут долго раздумывать о ненавидимом человеке, не чувствуя и не показывая признаков негодования или гнева".
Собственные оценки людей Дарвином иногда имели привкус возмездия. Во время учёбы в Кембридже он встретил человека по имени Леонард Дженинс, хорошо воспитанного энтомолога, который, как и Дарвин, коллекционировал жуков. Казалось возможным, что, несмотря на естественную конкуренцию между ними, они могли стать друзьями и союзниками. Действительно, Дарвин сделал первый шаг к сближению, дав Дженинсу "много хороших насекомых", за что, как писал Дарвин, Дженинс выглядел "очень благодарным". Но когда настало время ответных услуг, Дженинс "отказался мне дать экземпляр жука-могильщика... Хотя у него было 7 или 8 экземпляров". Рассказывая эту новость своему кузену, Дарвин описал не только эгоизм Дженинса, но и его "слабые умственные способности". Через восемнадцать месяцев, он, тем не менее, счёл Дженинса "превосходным натуралистом". Этот пересмотр мнения может быть связан дарением Дженинсом Дарвину "великолепного экземпляря Diptera".
Когда недовольство расползается по сети (так как дружба - форма коалиции, поддерживающей статус друг друга), то результат - обширные пространства самообмана и, потенциально, насилия. Вот фраза из "Нью-Йорк Таймс": "За прошедшую неделю обе стороны сочинили очень эмоциональные истории, объясняющие их роли, односторонние объяснения, предлагаемые с горячечной убеждённостью, хотя во многих отношениях они оказались непрочными, во всяком случае, при внимательном исследовании".
Эта фраза относится к инциденту, в котором израильские солдаты стреляли в палестинских мирных жителей, и каждая сторона ясно видела, что инцидент начала другая сторона. Но фраза с тем же успехом может быть применима ко всем видам столкновений, больших и маленьких, сейчас и столетия назад. Одна эта фраза описывает значительную часть человеческой истории.
Психические механизмы, питающие современные войны, - патриотический пыл, массовую уверенность в собственной добродетельности, заразительный гнев - часто прослеживались эволюционистами в вековечных конфликтах среди племён или групп. Безусловно, такие крупномасштабные акты агрессии бывали неоднократно в жизни нашего вида. И без сомнения воины часто получали эволюционные бонусы посредством насилия или похищения вражеских женщин. Однако, даже психология войны, действительно сформированная тотальными конфликтами, возможно, обладала вторичной важностью. Чувства вражды, обиды, справедливого негодования, как индивидуальные, так и коллективные, вероятно, имеют глубочайшие корни в древних конфликтах внутри групп людей и пралюдей. В особенности, в конфликтах между коалициями мужчин, борющихся за статус.





Групповые интересы

Не любя врагов друг друга, друзьям не нужно просто взаимно покровительствовать. Часто это простая избыточность. Одним из самых сильных стимулов к началу и поддержанию дружбы является общий враг. (Два человека, играющие в игру "дилемма заключённого" (см. главу 9 - А.П.), будут играть более согласованно в присутствии кого-то, к кому они оба питают неприязнь).
Это стратегическая выгода часто незаметна в современном обществе. Дружба может основываться не на общих врагах, а на общих интересах: хобби, общности вкусов в области кино или спорте. Сближение происходит на почве общности страстей самого невинного типа. Но эта реакция, возможно, возникла в контексте общности страстей, невинных существенно менее в контексте открытых политических разногласий о том, кто, скажем, должен вести племя, или как делить мясо. Другими словами, близость общих интересов, возможно, эволюционировала в способ цементировать плодотворные политические союзы и только позже стала применяться к малозначительным вопросам. Этим, думается, можно бы объяснять абсурдную серьезность, окружающую дискуссии по скорее тривиальным вопросам. С чего это на приятном званом обеде может внезапно воцариться неловкая атмосфера из-за разногласий о достоинствах фильмов Джона Хустона?
Более того, "малозначительные вопросы" при близком рассмотрении часто оборачиваются реальными ставками. Возьмите для примера двух социологов, тяготеющих к дарвинизму. Интересы, их связывающие, "чисто интеллектуальные" - обаяние эволюционными корнями человеческого поведения. Но одновременно это и общий политический интерес. Обоих их утомило игнорирование или атаки научного истеблишмента, утомили догмы культурного детерминизма, утомила его упрямая распространённость во многих разделах антропологии и социологии. Оба учёных хотят издаваться в наиболее уважаемых журналах. Они хотят должностей в лучших университетах. Они хотят власти и статуса. Они хотят свергнуть господствующий порядок.
Конечно, если они свергнут господствующий порядок и таким образом станут знамениты, и их книги станут бестселлерами, то за это не последует никакого эволюционного вознаграждения. Они не смогут конвертировать их статус в секс, а если и смогут, то они, скорее всего, будут использовать контрацепцию. Но в древней среде, в которой мы эволюционировали вплоть до последних нескольких сотен лет, статус конвертировался в эволюционную валюту более эффективно. Этот факт явно оказывает глубокое воздействие на фактуру интеллектуальной беседы, особенно среди мужчин.
Мы исследуем пример такого эффекта в следующей главе в описании конкретного интеллектуального диспута, который сделал Дарвина знаменитым. Пока давайте просто обратим внимание на восторг Дарвина, когда в 1846 году он обнаружил общие научные интересы с Джозефом Хукером, который, спустя десятилетие с небольшим, объединился с Дарвином в научном сражении столетия и посвятил много энергии возвышению социального статуса Дарвина. "Какая хорошая вещь - общность вкусов", - написал Дарвин Хукеру: "Мне кажется, будто я знаю вас уже пятьдесят лет..."

Глава 14: Триумф Дарвина

  Меня моя тема интересует глубочайшим образом; однако мне жаль, что я не могу уменьшить этот шум моей суетной славы, как прижизненной, так и посмертной; впрочем, не до крайней степени - всё же, насколько я себя знаю, я работал бы хотя и столь же упорно, но с меньшим удовольствием, если бы знал, что моя книга будет издана анонимно. Письмо к У.Д.Фоксу (1857)

Дарвин - один из лучших наших подопытных экземпляров. Он великолепно реализовывал то, для чего людей предназначил естественный отбор: управление социальной информацией в личных интересах. Эта информация имела превалирующую важность для существования как людей, так и всех организмов; Дарвин придал ей новую форму так, что она радикально подняла его социальный статус. Когда он умер в 1882 году, его величие прославляли газеты во всём мире, а захоронен он был в Вестминстерском Аббатстве недалеко от могилы Исаака Ньютона. Это территория альфа-самцов.
Прежде всего, он был хорошим парнем. Лондонская "Таймс" писала: "Великий, как он сам, широкий, как широта его интеллекта, он вызвал любовь многих его друзей, насколько красота его характера очаровывала всех, кто хотя бы мгновение общался с ним". Легендарное отсутствие претенциозности Дарвина сохранилось у него до самого конца - пока он мог на что-то влиять. Местный гробовщик вспоминал: "Я сделал для него такой гроб, какой он хотел, необработанный словно скамейка, без полировки, без ничего". Но когда внезапно было принято решение похоронить его в Вестминстерском Аббатстве, "мой гроб не потребовался, и они послали его назад. Другой гроб блестел так, что, глядя в него, можно было бриться".
Это был основной и часто отмечаемый парадокс Чарльза Дарвина. Он стал мировой знаменитостью, но ему, тем не менее, казалось, что ему не хватает качеств, должных питать эпическое социальное восхождение. Как выразился один биограф, он выглядел, как "невзрачный субъект, выживший на костре вечности, обладая максимумом порядочности, которая обычно удерживает людей от борьбы с использованием зубов и когтей".
Парадокс нельзя разрешить, просто отмечая, что Дарвин создал правильную теорию происхождения людей, ибо он не был единственным, кто сделал это. Альфред Рассел Уоллес (Alfred Russel Wallace) пришёл к естественному отбору независимо и начал распространять письменное описание его до того, как Дарвин опубликовал свой труд. Две версии этой теории были формально обнародованы в один день на том же самом форуме. Но сегодня Дарвин - это Дарвин, а Уоллес - просто звёздочка. Почему Дарвин победил?
В десятой главе мы частично согласовали порядочность Дарвина с его известностью, отмечая, что он жил в обществе, в котором добропорядочность была типичной предпосылкой для преуспевания. Моральная репутация значила многое, и в основном это понятно.
Но эта история сложнее. Пристальнее рассматривая длинный и извилистый путь Дарвина к славе, можно подвергнуть сомнению некоторые обычные оценки его, например, что у него было мало амбиций и ни кусочка бессовестности, что его преданность правде не была испорчена жаждой известности. При рассмотрении через новую парадигму Дарвин выглядит несколько менее святым и несколько более - самцом-приматом.

Социальное восхождение

Дарвин рано продемонстрировал обычный компонент социального успеха - амбиции. Он конкурировал за статус и очень хотел признания, которое он мог обеспечить. "Я добился хорошего успеха в изучении водных жуков", - написал он кузену из Кембриджа. "Я думаю, что я победил Дженинса в Colymbetes". Когда собранные им насекомые были упомянуты в книге "Иллюстрации британских насекомых", он написал: "Вы увидите моё имя в последнем номере Стивенов. Я доволен этим уже хотя бы просто из-за злости на г-на Дженинса".
Восприятие Дарвина как типичного молодого самца, склонного к борьбе, выглядит противоречащим стандартным оценкам. Джон Боулби описал Дарвина как "постоянно ворчащего от презрения к себе", "склонного принижать собственные достижения", "постоянно опасающегося критики, как от других, так и самого себя", "преувеличенно почтительного к авторитету и мнению других людей". На поведение альфа-самца это не похоже. Но вспомним, что в группах шимпанзе часто, а в человеческих обществах - почти всегда, социальный статус нельзя поднять в одиночку; обычным первым шагом восхождения является сколачивание коалиции с приматом более высокого ранга, для чего требуется демонстрация подчинённого положения. Один биограф описал якобы патологию Дарвина в терминах, наводящих на размышления: "Некоторое недоверие самому себе, определённое отсутствие уверенности, заставлявшие его подчеркивать эти недостатки особенно тогда, когда он имел дело с авторитетными личностями".
В своей автобиографии Дарвин вспоминал про "жар гордости", который он чувствовал будучи подростком, когда услышал, что один выдающийся ученый после беседы с ним сказал: "Есть в этом молодом человеке нечто интересное". Дарвин сказал, что комплимент "должно быть, был в основном вызван его вниманием, я слушал с большим интересом всё, о чём он говорил, ибо я был невежественен, как свинья, в его рассуждениях об истории, политике и моральной философии". Здесь, как обычно, Дарвин прибедняется, но он вероятно прав в предложении, что само его смирение играло роль. Дарвин продолжал: "Похвала выдающегося человека хотя без сомнения способна возбудить тщеславие, но, я думаю, полезна для молодого человека, так как помогает ему держать правильный курс". Да, правильный. Вверх.
Называть скромность Дарвина тактической - это не то же самое, что назвать её лицемерной. Способность людей почтительно воспринимать людей на вышестоящем ярусе социальной лестницы наиболее эффективна, когда они полностью её рабы и не ощущают её цель явно: мы чувствуем искреннее благоговение перед людьми до того, как, может быть, могли бы осознанно унижаться. Томас Карлил, один из современников Дарвина (и его знакомый), был, вероятно, прав, говоря, что преклонение перед героем - неотъемлемая часть человеческой природы. И это, вероятно, не совпадение, что герой научного судна обретает силы в возрасте, когда люди начинают своё социальное соревнование всерьёз. Как заметил один психиатр, "юность - время нового поиска идеалов..., подросток ищет модель, совершенный образец для подражания. Во многом этот период подобен моменту в младенчестве перед осознанием несовершенства родителей".
Да, благоговение перед нашим образцом для подражания во многом подобно благоговением перед родителями в раннем детстве и, быть может, обусловлено той же самой нейрохимией. Но его роль не только в том, чтобы поощрить обучение подражанием; оно также помогает заключить неявный контракт между старшими и младшими партнерами в коалиции. Последние, обладая низким социальным статусом, который усложняет расчёты во взаимном альтруизме, будут компенсировать его своим почтением.
Во время пребывания Дарвина в Кембридже он питал наибольшую почтительность к профессору преподобному Джону Стивенсу Хенслоу. Дарвин услышал от своего старшего брата, что Хенслоу был "человеком, знающим все науки, и я был этим подготовлен для почитания его". После знаменательного знакомства Дарвин сообщил, что "он - наиболее совершенный человек из тех, с кем я когда-либо встречался".
Дарвин стал известен в Кембридже как "человек, который гуляет с Хенслоу". Их отношения не отличались от отношений миллионов людей в истории нашего вида. Дарвину были полезны советы и пример Хенслоу, его социальные связи; он отплачивал ему, помимо прочего, содействием, приходя на лекции Хенслоу пораньше, чтобы помочь установить оборудование. Можно вспомнить, как описывала Джейн Гудолл социальный подъём Гоблина (глава 12 - А.П.): он был "почтителен" к своему наставнику Фигану, ходил за ним везде, смотрел, что он делал, и часто ухаживал за ним".
Добившись признания Фигана и набравшись его мудрости, Гоблин, будучи зависимым от него, сместил его с поста альфы. Но Гоблин, возможно, питал к нему почтительность до момента, пока его положение не укрепилось в должной степени. Так и мы: наша оценка ценности человека - его профессиональный вес, его моральные качества - так или иначе частично отражает его место, которое он занимает в нашем социальном мире в то время. Мы выборочно слепы к тем качествам, которые нам бы не хотелось признавать.
Поклонение Дарвиным перед Хенслоу - не самый показательный пример такой слепоты, поскольку Хенслоу восхищал очень многих. Другое дело - капитан "Бигля" Роберт Фицрой. Когда Дарвин встретился с Фицроем на интервью, где решалось, поплывёт ли Дарвин на "Бигле", ситуация была проще: вот человек высокого статуса, чьё одобрение могло бы в конечном счёте заметно поднять собственный статус Дарвина. Не удивительно, что Дарвин выглядит подготовленным для "почтительности" к Фицрою.
После встречи Дарвин написал своей сестре Сюзен: "Бесполезно хвалить его так, как мне хотелось бы, ибо ты мне не поверишь...". Он написал в своём дневнике, что Фицрой был "столь же совершенен, сколь природа может создавать совершенство". Хенслоу (который стоял на ступеньке той лестницы, которая привела Дарвина на "Бигль") он написал, что " в капитане Фицрое всё восхитительно...".
Годы спустя, Дарвин опишет Фицроя как человека, "имеющего законченную способность смотреть на всех и вся в извращенной манере". Но тогда, спустя годы, он мог позволить себе это. Сейчас же не было времени, чтобы рассмотреть недостатки Фицроя или исследовать изнанку цивилизованного фасада, обычно воздвигаемого на первых встречах. Сейчас же было время для уважения и дружелюбия, и они привели к успеху. Вечером Дарвин писал свои письма, а Фицрой писал военно-морскому офицеру: "Мне весьма нравится всё, что я вижу и слышу о нем", - прося утвердить Дарвина натуралистом судна. В одном из более спокойных пассажей в его письме к Сюзен Дарвин написал: " Я надеюсь, что сужу разумно, не предвзято о капитане Фице". На деле происходило и то, и то - он рационально преследовал личные долгосрочные интересы посредством краткосрочной предвзятости.
Ближе к концу плавания "Бигля" произошло событие, давшее возможность Дарвину ощутить самый сильный в его молодости вкус профессионального признания. Он был, вероятнее всего, на Острове Вознесения, когда получил письмо от Сюзен, описывающей интерес, вызванный его научными наблюдениями, которые читались перед Лондонским Геологическим Обществом. Наиболее значимо было мнение Адама Седжвика, выдающегося геолога Кембриджа, который сказал, что когда-нибудь Дарвин "обретёт громкое имя среди натуралистов Европы". Пока ещё точно не ясно, какие нейротрансмиттеры выделяются при новостях о подъеме статуса (одним из кандидатов, как мы видели, является серотонин), но Дарвин описал их эффект однозначно: "Прочтя это письмо, я карабкался по горам острова Вознесения огромными прыжками и оглашал вулканические скалы громким стуком моего геологического молотка"!
В ответ Дарвин заверил Сюзен, что теперь его жизненным кредо будет: "Человек, посмевший потратить впустую один час времени, живёт бесцельно".
Повышение статуса может приводить к переоценке социального созвездия. Относительное расположение звёзд изменилось. Люди, которые обычно были в центре, теперь сместились на периферию; центр теперь нужно перемещать к более ярким светилам, которые когда-то казались недосягаемыми. Дарвин не относился к людям, проделывающим этот маневр грубо, он никогда не забывал маленьких людей. Однако во время его плавания на "Бигле" появились намёки на изменение его социального исчисления. Его старший кузен, Уильям Фокс, познакомил его с энтомологией (и Хенслоу); в Кембридже Дарвин с большой пользой обменивался с ними знаниями о насекомых и экземплярами коллекций. В ходе их переписки, при запросе советов и информации от Фокса, Дарвин принял свою привычную позу "униженного подчинения". Он написал: "Я не должен был посылать это позорно глупое письмо, но я очень хочу получить несколько крошек информации о вас и о насекомых". Он иногда напоминал Фоксу: "Я так долго и тщетно надеялся получить письмо от моего старого мастера" и велел ему "помнить, что я - ваш ученик...".
Шестью годами позже, когда исследования Дарвина на борту "Бигля" обозначили повышение его высоты, Фокс остро почувствовал новую асимметрию в их дружбе. Внезапно именно он стал извиняться за "унылость" его письма, именно он теперь подчеркивает, что "вы весь день не выходите из моих мыслей", именно он просит почты. "Я так давно не видел вашего почерка, что не могу выразить вам удовольствие видеть его. Я чувствую, однако, что ваше время дорого, а моё ничего не стоит, и в этом большая разница". Это смещение баланса привязанности - нормальная особенность дружбы в моменты резких изменений статуса, так как контракт взаимного альтруизма в этот момент тихо перезаключается. Такие пересмотры, возможно, случались реже в наследственной среде, где (судя по обществам охотников-собирателей) иерархии статусов у взрослых были менее текучи, чем теперь.

Любящий Ловелл

Во время плавания наставник Дарвина Хенслоу оставался его главным связным с Британской наукой. Геологические сообщения, которые произвели такое впечатление на Седжвика, были извлечениями из писем Дарвина к Хенслоу, которые он счёл себя обязанным предать гласности. Именно к Хенслоу Дарвин написал ближе к концу рейса, прося его подготовить почву для его членства в Геологическом Обществе. И письма Дарвина неизменно не оставляли сомнений в его лояльности: "мой Президент и Мастер". Когда "Бигль" пришвартовался, Дарвин прибыл в Шрусбери и написал: "Мой дорогой Хенслоу, я бесконечно долго не видел вас; вы были для меня лучшим другом, какие когда-либо бывают на свете".
Но дни Хенслоу, как главного наставника, были сочтены. На борту "Бигля" Дарвин прочёл (по совету Хенслоу) "Принципы геологии", написанные Чарльзом Ловеллом (Lyell). Там Ловелл защищал очень дискуссионную теорию, выдвинутую ранее Джеймсом Хаттоном, о том, что геологические формации - главным образом продукт постепенной, длительной эрозии и разрушения, в противоположность катастрофическим событиям, типа наводнений. (Катастрофическая версия естествознания завоевала расположение духовенства, так как она неявно предполагала божественные вмешательства). Работая на "Бигле", Дарвин нашёл свидетельства, что, например, побережье Чили незначительно поднялось с 1822 года, что явно поддерживало представления градуалистов (сторонников постепенности), и он скоро стал называть себя "усердным учеником" Ловелла.
Джон Боулби не находит ничего удивительного в том, что Ловелл стал главным адвокатом Дарвина и образцом для подражания, "их сотрудничество в защите общих геологических принципов послужило основанием, которого недоставало в отношениях Дарвина с Хенслоу". Как мы видели, наличие общих интересов часто является мотором дружбы, очевидно по эволюционным причинам. Раз уж Дарвин подтвердил взгляды Ловелла на геологию, оба мужских статуса будут теперь повышаться или падать в единой судьбе.
Однако взаимно альтруистическая связь между Ловеллом и Дарвином была обусловлена больше, чем простой "общностью интересов". Каждый из них выложил свои собственные активы на стол. Дарвин принес горы новых доказательств тех взглядов, с которыми была неразрывно связана репутация Ловелла. Ловелл, помимо обеспечения прочной теоретической опоры, на которой Дарвин мог строить свои исследования, выложил руководство и социальное покровительство, чем наставники и полезны. Через несколько недель после возвращения "Бигля" Ловелл пригласил Дарвин на обед, мудро рекомендуя ему не терять времени, и уверил его, что как только появится вакансия в элитном Атанеум-клубе, он сможет заполнить её. Ловелл сказал своему коллеге, что Дарвин будет "великолепно дополнять моё общество геологов...".
Хотя Дарвин мог время от времени бывать бесстрастным и циничным исследователем человеческих мотиваций, он выглядел глухим к прагматической стороне интересов Ловелла. "Среди больших научных мужей, никто не был столь дружелюбен и добр, как Ловелл", - написал он Фоксу через месяц после своего возвращения: "Вы не можете себе представить, как добродушно он принял участие во всех мои планах". Какой хороший человек!
Ещё раз напомню, что корыстному поведению не нужны сознательные вычисления. В 1950-х социальные психологи показали, что нам склонны нравиться люди, если чувствуем, что можем на них влиять. И эта склонность тем сильнее, чем выше их статус. Не требуется сознательно думать, что "если я могу влиять на него, у меня будет полный дом добра, так что я должен лелеять эту дружбу", или: "Его согласие будет особенно полезно, если у него высокий статус". Еще раз - естественный отбор уже сделал эти "размышления".
Конечно, люди могут суммировать такие "размышления" с рассуждениями уже сознательными. Конечно, должно было быть определённое понимание, как Ловеллом, так и Дарвином полезности друг друга. Но в то же время они, конечно, ощущали подоснову крепкого и искреннего дружелюбия. Вероятно, так оно и было, ибо Дарвин написал Ловеллу, что "мне доставляет величайшее удовольствие писать или говорить о геологии в вами". И Дарвин был без сомнения искренне очарован "добродушнейшим стилем", в котором Ловелл давал ему указания, и "почти без вопросов".
Дарвин был, вероятно, столь же искренен и несколькими десятилетиями позже, когда он жаловался, что Ловелл "обожал общество, особенно выдающихся и высокопоставленных людей; и это его преувеличенное внимание к положению человека в мире казалось мне его главным недостатком". Но это было уже после того, как Дарвин, будучи всемирно известным, обрёл некоторые (скажем так) перспективы. До этого Дарвин был слишком ослеплён собственным положением Ловелла в мире, чтобы обращать много внимания на его недостатки.

Снова о промедлении Дарвина

Мы видели, как Дарвин провёл эти два десятилетия после своего возвращения в Англию: открытие естественного отбора и затем выполнение ряда дополняющих работ, полностью раскрывающих его. Мы также рассмотрели несколько теорий насчёт этой задержки. Эволюционный подход к промедлению Дарвина, в действительности, не альтернатива существующим теориям, но, скорее, фон для них. Начнём с того, что в эволюционной психологии вырисовываются две силы, терзавшие Дарвина: одна влекла его к публикации, другая отвращала.
Первая - врождённая любовь к признанию, любовь, которая Дарвину не была чужда. Один из путей к признанию - авторство революционной теории.
Но что, если теория будет ошибочно революционна? Что, если её резко отклонят, отклонят, как угрозу самому устройству общества? В таком случае (а в таких случаях Дарвин обычно останавливался) наша эволюционная история повлияет против публикации. Во все века громкая поддержка сильно непопулярных взглядов, особенно, когда они антагонистичны власть имущим, вряд ли влекла генетическое вознаграждение.
Склонность человека высказывать другим людям разные приятности была ясна намного раньше объяснения его эволюционного базиса. В известном эксперименте 1950-х годов удивительно много людей желало выражать неправильные мнения, однозначно неправильные, об относительной длине двух линий, если они находились в одной комнате с другими людьми, их выражавшими. Психологи также обнаружили несколько десятилетий назад, что они могут усиливать или ослаблять склонность человека предлагать мнения, настраивая степень согласия слушателя. Другой эксперимент пятидесятых показал, что воспоминания человека варьируют сообразно аудитории, с которой ему нужно поделиться ими: покажите ему список "за" и "против" прибавки жалования преподавателям, и тот, что хочет произвести длительное впечатление, будет решать в зависимости от того, предназначено ли это мнение преподавателям или налогоплательщикам. Авторы этого эксперимента написали, что, "вероятно, умственная деятельность человека оперирует (полностью или частично) предполагаемой связью со зрителям, предполагаемыми или реальными, и эта связь может оказывать значительный эффект на то, что человек помнит и во что он верит в некий момент времени..." И это согласуется с эволюционным взглядом на человеческую психику. Речь, развившаяся как способ манипуляции людьми в собственных интересах (в ваших интересах, в этом случае, быть популярным у аудитории, которая придерживается устойчивого мнения), познание, источник речи, извращается ради согласия.
В свете сказанного выше вопрос о задержке Дарвина становится менее удивительным. Знаменитая склонность Дарвина к самосомнениям, если маячат перспективы несогласия (особенно, как уже сказано, несогласия авторитетных фигур), лежит в глубине человеческой природы; возможно, величина её необычна, но, как таковая, она не удивительна. Ничего необычного в том, что он предпочёл потратить много лет, изучая моллюсков, чем обнародовать теорию, широко полагавшуюся еретической, еретической в том смысле, который трудно уловить сегодня, ибо сейчас слово "ересь" почти всегда употребляется иронично. Также ничего необычного в том, что Дарвин, в течение многих лет вынашивающий "Происхождение", часто чувствовал беспокойство и даже мягкую депрессию; естественный отбор "хочет", чтобы мы чувствовали себя неловко при обдумывании действий, предвещающих весомую потерю общественного уважения.
Что в некотором смысле удивительно, так это то, что Дарвин был непоколебим в своей вере в эволюцию, учитывая всеобъемлющую враждебность к идее. Преподобный Адам Седжвик, геолог Кембриджа, похвала которого так взволновала Дарвина на Острове Вознесения, нападал на "Рудименты" - брошюру 1844 года эволюциониста Роберта Чамберса. Обзор Седжвика книги Чамберса был искренен в выражениях: "Мир не может вынести переворота вверх тормашками, и мы готовы вести непримиримую войну с любым нарушением наших благопристойных принципов и социальных манер". Ободряющего мало...
Что Дарвину было делать? Стандартный взгляд состоит в том, что он колебался как лабораторная крыса, глядящая на пищу, взятие ко<






Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ - конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой...

Индивидуальные и групповые автопоилки: для животных. Схемы и конструкции...

Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰)...





© cyberpedia.su 2017-2020 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.039 с.