Вмешательство лорда Милнера. — КиберПедия 

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...

Вмешательство лорда Милнера.



 

На лорда Милнера, уставшего, недовольного, нисколько не обольщающегося, записки Струве, пишет С. Хор, произвели мало впечатления. Мы, однако, располагаем русским переводом в высшей степени конфиденциального документа (записка Милнера, адресованная царю и относящаяся к последним дням его пребывания в Петрограде), в котором звучат отголоски аргументов, приводимых Струве21. Милнер был несравненно осмотрительнее и дипломатичнее в выражении политических оценок, чем Бьюкенен, и, вероятно, не так слепо доверял сведениям, поступившим из либеральных кругов.

Он начинает с выражений удовлетворенности по поводу решения приступить весной к согласованному наступлению, в сроки, одобренные союзниками. Вслед затем, он рассматривает вопрос о распределении между союзниками материальных затрат и о стратегических поставках в широком смысле (железнодорожное оборудование, сырье, денежные средства). Столкнувшись на конференции с непомерностью предъявленных требований, Милнер считает нужным объяснить царю, что у помощи, которую союзники могут оказывать России, есть границы, и границы эти определяются оптимальностью использования поступающего военного снаряжения. Поэтому всякий частный факт союзнических поставок России должен учитывать следующий фактор: увеличивает ли указанная передача военного снаряжения общий военный потенциал Антанты и вероятность решительного успеха в ходе весенне-летнего наступления. После этого, уже несколько рискованно, Милнер заявляет, что союзники, предоставляя России военное оборудование, в котором сами ощущают острую нужду, должны располагать некоторой гарантией того, что собственные ресурсы России в этом отношении использованы полностью. Это ведет его, далее, к вопросу о внутренней организации военных усилий в России. Пользуясь доводами, часто употребляемыми либералами, лорд Милнер пишет:

При виде великолепной работы новых и добровольных организаций, как земство и союз городов, невозможно сомневаться в способности русского народа подняться до уровня опасности и в способности его импровизировать новые методы для устранения ее. То, что уже сделано в этом направлении в России, произвело на меня особенное впечатление, потому что это повторяет и подкрепляет то, чему мы сами научились в Англии во время войны.

Для старого оборудования явилась непосильная задача. Мы никогда не сумели бы справиться с нею без учреждения большого количества новых организаций, без привлечения на помощь чиновникам правительства общественных добровольцев, и даже без предоставления последним высоких административных постов. Речь идет о людях, которые всю свою жизнь занимались своими частными делами и не обладали никаким официальным опытом.



 

Вот граница, далее которой лорд Милнер не считает нужным идти в поддержании либеральных требований. Ясно давая понять при этом, что из московских либеральных кругов им получены некоторые сведения о небрежном управлении военной экономикой. И если Франция и Англия, считает лорд Милнер, достигли во время войны предела своей производительной мощи, то о России этого сказать нельзя:

Россия способна еще использовать свои собственные ресурсы. Когда я был в Москве, я слышал о фабриках, закрытых из-за недостатка рабочих рук и угля. А, однако, мне говорили, что для службы на фронте были призваны миллионы людей, которых невозможно ни обучить, ни вооружить, и которые, таким образом, были отняты у промышленности, но ничего не прибавляют к военной мощи страны. Кроме того, на фронте имеются тысячи людей, которые были бы более полезны на рудниках или на фабриках...

Вместе с тем, хотя заводы и закрываются от недостатка угля, я убежден, что нет абсолютного недостатка угля или подвижного состава для его перевозки, но распределение и циркуляция существующего подвижного состава происходят чрезвычайно неправильно. Я лично не в состоянии подкрепить чем-либо это утверждение. Я могу только указать, что это известно мне из многих независимых источников, достойных доверия и, по-видимому, хорошо осведомленных22.

Заключает меморандум предложение, в котором еще раз отражаются сомнения лорда Милнера относительно способности русских властей извлечь пользу из помощи союзников. Он предлагает следующее: все специальное оборудование, посылаемое русским армиям, будут сопровождать технические эксперты союзных стран, и это с тою целью, чтобы оно должным образом перевозилось, доставлялось к месту назначения и использовалось на фронте. Извинения, сопровождающие это унизительное требование, говорят сами за себя. Лорд Милнер пишет:



Тут не может быть речи о вмешательстве в дела русской военной власти. Мы только просим, чтобы нам было дозволено убедиться, что передаваемый нами военный материал передается полностью, что мы передаем России не только машины, но и наш опыт в обращении с машинами, купленный довольно дорогою ценою, что эта машины попадут на фронт в возможно кратчайшее время и в таком состоянии, чтобы они могли дать, очутившись на позициях, максимум работы.

 

Однако, как бы осторожно и сдержанно лорд Милнер ни намекал на желательность конституционных реформ в России, в напряженной атмосфере февраля 1917 года это могло быть понято только как указание на недостаток доверия союзников к способности царского правительства повысить производительность до уровня, сравнимого с уровнем западных союзников.

В качестве спасительного средства лорд Милнер рекомендовал обращение к общественным организациям, расширение их роли в военных усилиях. Но в сложившейся обстановке, после громовых речей кн. Львова на декабрьском съезде, ясно было, что общественные организации никому не дадут работать с правительством, если только это сотрудничество не будет куплено ценою политических уступок.

 

Конфликт не разрешен.

 

«Верноподданнический» доклад Родзянко, записки Струве, переданные Милнеру, конфиденциальный меморандум самого Милнера царю — есть итог того, во что уперлась к февралю 1917 года распря между самодержавием и либеральной оппозицией. Конфликт разрешен не был. Во всем добились успеха те, кто с 1915 года пытался сломить упорство царя путем давления, угроз и изоляции, — кроме главной цели. Они развернули гигантскую кампанию против правительства, царицы и царя в печати и в Думе, они помогали нелегальному распространению обличительных обращений и речей. Они сумели взбудоражить так называемое «образованное общество», внушив, что предательская власть вырывает у него из рук победу, которая несомненна, стоит лишь за дело взяться либералам.

Под натиском этой пропаганды пошатнулись среднее чиновничество и армейская администрация, росло осуждение начальства; эти люди готовы были подчиниться власти общественных организаций. Как сказал в своем первом письме к Милнеру Струве, «старый клич — борьба с бюрократией — утратил смысл. В теперешнем конфликте все лучшие элементы бюрократии на стороне народа».

Проникая в неграмотные народные низы и армию, эта пропаганда многое теряла в собственно политической своей сути, но оставляла осадок недоверия, оставляла подозрение, что «господа» сговорились с немцами.

Через два года после Февральской революции Струве пересмотрел свои идеи о предреволюционном положении в России, изложенные в его письмах к лорду Милнеру. В двух лекциях, прочитанных им в Ростове-на-Дону23, Струве приписывал господствующее в Англии и во Франции непонимание русских дел недостаточности информации, поставляемой русской интеллигенцией:

Мы слишком безоглядно критиковали и порочили перед иностранцами свою страну. Мы более чем недостаточно бережно относились к ее достоинству и ее историческому прошлому24.

Говоря о предреволюционных днях, Струве перенес вину за разлад между правительством и либеральной интеллигенцией — на последнюю:

Когда началась война, власть и общество вели между собою более или менее открытую борьбу, а враги России учитывали эту борьбу как элемент ее слабости и гибели. Власть была ослеплена, но также, и еще больше, была ослеплена общественность, не видевшая огромной опасности в революционизме, который просачивался в народные массы, разлагал их духовно и подготовлял крушение государства.

Когда в Государственной Думе гремели речи против правительства, ораторы Думы не отдавали себе отчета в том, что совершалось вне Думы, в психике антигосударственных элементов и в народной душе. Просто большая часть русского интеллигентного общества не понимала народа, его психологии и не учитывала трагической важности момента. Ей казалось, что она во имя патриотизма обязана вести войну с правительством. Но, конечно, сейчас для всякого ясно, что единственным разумным с исторической точки зрения образом действий была величайшая сдержанность. Это следует сказать и о Государственной Думе, и о печати25.

 

Успех либералов в привлечении на свою сторону общественного мнения, как в России, так и за границей, нисколько не приблизил их к желаемой цели. Государь был непреклонен, отказываясь думать о политических реформах до выяснения исхода войны. Его полностью поддерживала императрица, считавшая, что победоносное завершение войны станет апофеозом царствования ее мужа, и в сиянии его будет обеспечено царствование ее горячо любимого, слабого и болезненного сына. Это была патологическая иллюзия, вскормленная многими годами сменявших друг друга надежды и отчаяния. Однако Николай II и императрица были правы, считая целесообразным отложить разрешение политического конфликта с либералами до окончания войны. Смена режима, даже при образовании «правительства доверия» во главе с Родзянко или князем Львовым, легко могла привести к каскаду внутренних политических сдвигов, которые так же усложнили бы успешное ведение войны, как фактически усложнила его революция 1917 года.

Кроме того, если бы после победы либералам и удалось возобновить борьбу с самодержавием, то те из них, кто считал победу немыслимой, кто не гнушался сплетней о связи императрицы с немцами, кто утверждал, не имея к тому никаких доказательств, что премьер-министр Штюрмер предаст страну на мирной конференции, — рисковали политическим провалом и потерей престижа. До начала весеннего наступления оставалось несколько недель, и можно было надеяться, что патриотический подъем отвлечет внимание от внутренних раздоров. Если бы царь и правительство твердо держались еще несколько недель, то игра Прогрессивного блока и общественных организаций была бы проиграна.

Это, очевидно, ясно было всем участникам событий, хоть никто в том не признавался. Либералы и радикалы всех оттенков продолжали твердить, что их заботит лишь одно — исход войны, завершение последней, как тогда думали, ее стадии. И повторяли бесконечно, что без немедленной конституционной реформы победа невозможна. Однако страх военной неудачи и унижения России был, если мы не ошибаемся, лишь пристойной оболочкой другого чувства — глубокого внутреннего опасения, что война кончится победой до того, как осуществятся политические чаяния оппозиции, что возможности, предоставленные ей чрезвычайными обстоятельствами военного времени, будут упущены. Систематическая подмена этого страха (в котором заинтересованные лица не посмели бы признаться даже самим себе) другим, патриотическим, о котором можно было говорить вслух, напоминает механизм образования снов. И в самом деле, во многих отношениях (ослабление морального контроля и контроля разума, роль фантазии и словесного символа) психология революции 1917 года имеет немало общего с психологией сновиденья26.

 

§ 7. Рабочий класс, революционеры и полиция

накануне февральских событий.

 

В первые два месяца 1917 года драматически развивались события и в рабочих группах военно-промышленных комитетов. Мы видели, что образование этих групп сопровождалось яростным противодействием большевистских агитаторов и некоторой недоверчивостью со стороны промышленников, которые вошли в военно-промышленные комитеты. Однако политически мыслящие лидеры этой организации настаивали на необходимости рабочих групп, в которые по выборам прошли представители социалистов-оборонцев.

Возглавлял рабочую группу К. Гвоздев, человек по сути порядочный, но загнанный в угол большевистской пропагандой. Большевики обвиняли его в предательстве рабочих интересов, в том, что он «продался» империализму, и т.д., и он, защищаясь, вынужден был принять демагогические, «священные» формулы революционного жаргона, которые делали его выступления почти неотличимыми от выступлений клеветавших на него большевиков. Поэтому на Всероссийском съезде представителей военно-промышленных комитетов, который состоялся в Петрограде 26–29 февраля 1916 года, Гвоздев, выступая, по его словам, от имени рабочих групп 20-и городов, сказал, как сообщала полиция, следующее:

Хотя рабочие и стремятся к прекращению братоубийственной войны, тем не менее они являются участниками в защите тех стран, для которых война создает опасность разгрома; только этот путь ведет страну к миру без аннексий и контрибуций, предоставляющему порабощенным народам самим решить свою судьбу, а не доверять это дело дипломатам; сделанное же заявление о продолжении настоящей войны в целях уничтожения германского милитаризма — неправда, так как под этим лозунгом скрывается стремление к приобретению новых земель.

 

Жестоко раскритиковав царский режим, Гвоздев заявил, что правительство готовит еврейский погром, чтобы отвлечь от себя народное негодование. Свою речь он закончил требованием созыва Всероссийского рабочего съезда и следующим лозунгом: «Страна в величайшей опасности — против народа и без народа нет спасения». Речь Гвоздева была встречена общими аплодисментами27.

Следующие ораторы даже превзошли Гвоздева в своей революционной риторике. Абросимов (агент тайной полиции) обвинял лидеров военно-промышленных комитетов в том, что в душе они за старый режим, а не за власть народа. Делегат рабочих из Самары, некто Капцан, выступавший особенно яростно, заявил: «Мы, рабочие, не хотим, чтобы вы только словами боролись за власть. Мы знаем, как это надо делать; мы предлагаем вам, промышленникам, поддержку рабочих, невзирая на жертвы, которые нам быть может придется понести».

Согласно полиции, частные заседания рабочих групп имели место тогда же, когда и съезд под председательством Абросимова: на этих заседаниях было решено создать обширную сеть рабочих ячеек, которая будет распространять по всей стране идеи, открыто обсуждавшиеся на съезде28.

Однако, как бы ни были сокрушительны и демагогичны на вид выступления Гвоздева и других членов рабочих групп, их фактические рекомендации рабочим относительно забастовок и других революционных действий имели смягчающее влияние и клонились к бесперебойной работе военной промышленности. Так, известно, что забастовочное движение, к которому подстрекали немецкие агенты и которое поддерживали петроградские большевики, провалилось главным образом вследствие сдерживающих советов Гвоздева и его друзей по военно-промышленному комитету29. Очевидно, не только влияние Коновалова (и Некрасова, соратника Гучкова и главного защитника идеи рабочих групп) сказывалось в действиях Гвоздева, но может быть также и совет Керенского, который, зарабатывая популярность экстремистским краснобайством в Думе, использовал свое влияние на то, чтобы удержать бесперебойную работу военной промышленности.

Тайная полиция знала о сложившейся ситуации и следовала обычному своему приему: не вмешиваться в деятельность рабочих групп, но тщательно регистрировать все явно бунтарские выступления их лидеров. Полиция, разумеется, хотела собрать материал, чтобы в подходящий момент возбудить дело против рабочих вожаков. Общий тон речей и заявлений, цитированных в донесениях полиции, не был выдумкой, хотя некоторые фразы могли быть вставлены ее агентом Абросимовым. Характерно, что председатель съезда 1916 года Коновалов и председатель рабочего отдела съезда Некрасов не считали нужным предостеречь представителей рабочих от слишком далеко идущих заявлений. На съезде присутствовали представители военного министерства, заявившие Коновалову и Некрасову протест по поводу речей рабочих депутатов, указывая, что с точки зрения военных армия как институт не может противопоставляться правительству. Только после этого председатель стал настаивать на более умеренных выступлениях. Остальную часть года рабочим группам было разрешено беспрепятственно вести свою деятельность, вплоть до арестов в январе и феврале 1917 года.

Нежелание полиции вмешиваться в деятельность рабочих групп было рассчитанным. Начальник полицейского департамента сообщил 30 октября 1916 года, что

в настоящее время, благодаря призыву в войска массы партийных деятелей и распылению непризванных членов революционных партий по общественным учреждениям, работающим на оборону, — революционных организаций как таковых почти нигде не существует. Попытки отдельных партийных деятелей или небольших групп их к налажению революционной работы, пользуясь легальными возможностями (например, рабочих групп военно-промышленных комитетов), благодаря внимательному наблюдению за ними, удовлетворительно освещаются розыскными органами30.

 

Это означало, что полиция удовлетворена результатами наблюдения за рабочими группами и что с этой стороны она не ждет никаких неприятных сюрпризов.

Однако тут решил активно вмешаться министр внутренних дел Протопопов, и 27 января 1917 года рабочая группа Центрального военно-промышленного комитета в Петрограде была арестована. Истолкования этого жеста мы не находим ни в отрывочных донесениях о деятельности рабочих групп, ни в путаных показаниях Протопопова в тюрьме, после революции. Ясно, однако, что никаких новых причин для ареста не было. Мы видели, что тайная полиция не выпускала из поля зрения рабочую группу благодаря своему агенту Абросимову, который был заместителем Гвоздева. Нам известно также, что Абросимов изображал себя перед членами рабочей группы неугомонным смутьяном и постоянно подстрекал своих сотоварищей к компрометирующим их крайним заявлениям и действиям. И поэтому гораздо вероятнее предположить, что аресты 27 января были направлены не столько против самой рабочей группы, сколько против военно-промышленного комитета как такового, и особенно против главы комитета, Гучкова, — его Протопопов имел все основания ненавидеть и бояться, ибо Гучков показал себя непримиримым и упорным врагом царской четы и всех ее сторонников. Передавая дело рабочей группы в канцелярию государственного прокурора, Протопопов явно готовил судебный процесс, который должен был показать, что Гучков возглавляет подрывную организацию. И тем самым, по мнению Протопопова, мог быть нанесен надлежащий ответный удар по оппозиции, которая твердила о пронемецких настроениях и недостатке патриотизма у правительства. Это вполне в духе Протопопова — готовить месть своим политическим врагам, ради этого арестовать рабочую группу и забыть, что таким образом он лишается средств контроля над рабочими столицы и услуг своего агента Абросимова.

Может быть, проявленный в этом случае бескрайний оптимизм Протопопова питался тем низким мнением о влиянии рабочих групп, которое высказывала охранка. И петроградские рабочие ведь на самом деле отнеслись к аресту их представителей вполне равнодушно, и это было характерно для ситуации. Может быть, в духе пословицы — «от тюрьмы да от сумы не зарекайся».

Очевидно, Гучков немедленно понял, какая опасность грозит всей его организации, особенно Некрасову и ему самому, в связи с арестом рабочей группы. Он бросился в Петроград, чтобы в требовании немедленного освобождения арестованных снискать поддержку думских кругов. Он имел постоянную связь с Гвоздевым, в отношении которого, по причине его нездоровья, полиция удовольствовалась домашним арестом. Однако с думскими лидерами у Гучкова ничего не вышло. Милюков не выказал расположения выделять вопрос об аресте рабочей группы из общей атаки на правительство как таковое, призывать рабочих к демонстрациям он считал ненужным. Более того, когда представители рабочих, с которыми он только что вступил в контакт, обратились к нему по поводу назначавшейся на 14 февраля демонстрации, он посоветовал им отказаться от нее, так как демонстрация может помешать Думе получить конституционные уступки от царя.

Петроградские большевики тоже не хотели вступаться за «предателей рабочего класса», которые по собственной вине оказались жертвами интриг своих капиталистических покровителей. Большевики Петрограда не забыли, что в 1915 году, когда судили и выслали их собственных представителей, пятерых членов Думы, им не удалось организовать демонстраций протеста и пришлось ограничиться лишь частичными забастовками, в которых приняло участие не более двух тысяч человек. Поэтому теперь у них не было особенного желания становиться на защиту меньшевиков.

И какой бы насмешкой это ни выглядело, но в выигрыше от всей этой неразберихи остались только сами арестованные члены рабочей группы. Гвоздев, которого отправили в Кресты буквально накануне революции, был освобожден демонстрантами 27 февраля и явился в Таврический дворец мучеником царского режима, торжествуя таким образом победу над поносившими его большевиками.

В конце февраля охранка определенно ждала рабочих волнений. Начальник петроградского охранного отделения генерал Глобачев сообщал министру внутренних дел, что с начала года напряженность все усиливается и что беспорядки неминуемы31. Однако, по мнению Глобачева, они вряд ли могли принять какое-то определенное политическое русло и имели больше шансов стать еврейским или немецким погромом, чем прелюдией революции.

Доклад Глобачева имел большую важность и заставил правительство принять меры предосторожности. В феврале был отдан приказ подтянуть свежие часта к южным и юго-восточным окраинам столицы32.

В случае локальных стычек прерогатива поддержания порядка в городе оставлялась пока что за полицией, числом до шести тысяч человек. В случае же, если сил полиции окажется недостаточно, правительство намеревалось использовать непомерно разросшиеся запасные части 2-й и 3-й очереди, составлявшие к этому времени петроградский гарнизон. Эти части в основном состояли из только что мобилизованных и необученных рекрутов, пожилых запасников и вышедших из госпиталей раненых. Переполнение казарм и искушения большого города привели к ослаблению дисциплины. Офицеры служили в столице главным образом по причине какого-либо нездоровья, мешавшего им отправиться на фронт. Их назначение было временным и случайным, а их отношения с солдатами — безличны. При этих условиях они не могли поднять дух солдат или даже просто составить себе понятие об их надежности. Еще весной и осенью 1916 года были случаи, когда солдаты присоединялись к рабочим во время демонстраций на окраинах. Осенью 1916 года полицейские власти попросили командование Петроградского военного округа вывести 181-й пехотный резервный полк из одного окраинного района, вследствие того, что тесные контакты с рабочими приобрели опасный характер и в районе готовятся стачки и демонстрации. Командующий Петроградским военным округом ответил, что полк, о котором идет речь, стал слишком многочисленным (более двенадцати тысяч человек) и что ввиду трудности расквартирования такого количества людей 181-й полк должен пока остаться на месте, а «в ближайшем же будущем, при переводах войск из Петрограда, с целью разгрузки столицы от избытка населения, 181-й пехотный запасный полк будет первым переведен из Петрограда»33. Этот случай говорит об определенной нервозности и растерянности со стороны полиции, а также о некотором благодушии со стороны военных, которые не представляли себе политических последствий происходящего.

Кризис, созданный недостатком взаимопонимания и координации между полицией и военными властями, достиг апогея во время февральских волнений. Петроградский военный округ был выведен из подчинения генерала Рузского, главнокомандующего Северным фронтом, и передавался в непосредственное ведение военного министра, а в случае чрезвычайного положения — в ведение Совета министров. Эта мера не содействовала улучшению отношений между полицией и военными властями, которые подчинялись вновь назначенному начальнику Петроградского военного округа генералу Хабалову. Кроме того, полицейские силы, подчинявшиеся Протопопову, были сами по себе дезорганизованы. Городская полиция, тайная полиция, жандармский корпус — вот составные часта сложной бюрократической машины, находившейся в ведении министра внутренних Дел. Городскую полицию только что принял новый начальник — Балк, охранное отделение было в значительной мере развалено интригами, в которые его втянули в 1916 году и кульминацией которых стало убийство Распутина. По мнению генерала Спиридовича, Протопопов был неспособен управлять ключевыми отделами своего ведомства, и они действовали на свой страх и риск.

 






Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ - конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой...

Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...

Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...





© cyberpedia.su 2017 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.013 с.