Глава 8. Иисус под другим углом зрения — КиберПедия 

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...

Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Глава 8. Иисус под другим углом зрения



Даланга я запомнил надолго. Как и женщину с хорошим знанием английского языка. Эта ночь в Бандунге вывела меня на новый уровень понимания и ощущения происходящего. До сих пор я не мог полностью отрицать важность того, что мы делаем в Индонезии, мои реакции отражали мои эмоции, и я обычно успокаивал себя тем, что обращался к разуму, историческим примерам и биологическому императиву. Я оправдывал наши действия жизненой необходимостью, убеждая себя в том, что Эйнар, Чарли и остальные поступают так, просто заботясь о своих семьях.

Мои же дискуссии с молодыми индонезийцами, однако, вынудили меня посмотреть на другой аспект проблемы. Их глазами я увидел, что эгоизм во внешней политике не идет на пользу будущим поколениям. Он близорук, подобно годовым отчетам корпораций и стратегиям политических лидеров, формирующих эту внешнюю поитику.

Как оказалось, данные, которые мне были нужны, требовали частых визитов в Джакарту. Я воспользовался этим временем, чтобы хорошо обдумать все это и сделать записи в своем дневнике. Я блуждал по улицам города, подавая нищим, и пытался вовлечь в разговор прокаженных, проституток и уличных мальчишек.

Тем временем, я обдумывал природу иностранной помощи, и пытался понять каким наилучшим образом развитые страны могли бы помочь облегчить нищету и страдание в странах третьего мира. Я спросил себя, когда иностранная помощь является подлинной и когда продиктована лишь жадностью и корыстью. Я задумался, является ли подобная помощь всегда альтруистической. Я был уверен, что страны, подобные моей собственной, должны принять все меры для помощи больным и голодающим всего мира, и я был точно так же уверен, что очень редко – если вообще когда‑либо – это было главным мотивом для нашего вмешательства.

Я все время возвращался к главному вопросу: если целью иностранной помощи является империализм, правильно ли это? Я часто завидовал людям, подобным Чарли, которые настолько верили в нашу систему, что полагали необходимым насаждать ее во всем остальном мире. Я сомневался, позволит ли недостаток ресурсов жить всему миру по образцу Соединенных Штатов, при том, что даже в самих Соединенных Штатах миллионы людей живут очень бедно. К тому же мне было далеко не очевидно, что все люди в других странах хотят жить, как мы. Наша собствення статистика насилия, депрессий, употребления наркотиков, разводов и преступлений показывала, что хотя наше общество и относится к самым богатым в истории, оно, пожалуй, еще и одно из наименее счастливых. Почему же мы хотим, тобы другие нам подражали?



Возможно, Клодин предупреждала меня об этом. Я больше не был уверен, что в точности понял то, что она хотела сказать мне. В любом случае, интеллектуальные игры остались позади, и время моей невинности прошло. Я написал в своем дневнике:

Невиновен ли кто‑либо в США? Хотя находящие на вершине экономической пирамиды получают практически все, миллионы из нас тоже прямо или косвенно извлекают для своего существования средства от эксплуатации стран третьего мира. Ресурсы и дешевая рабочая сила, которые питают нашу коммерцию, прибывают из стран, подобных Индонезии, и лишь крохи возвращаются назад. Иностранные кредиты гарантируют, что сегодняшние дети и их внуки этих стран останутся заложниками ситуации. Они должны позволить нашим корпорациям разорять природные ресурсы своих стран и отодвинуть образование, здравоохранение и социальное обеспечение на задний план в пользу выплат долгов нам. Тот факт, что наши собственные компании уже получили большинство этих денег за строительство электростанций, аэропортов и технопарков, не влияет на положение вещей. Делает ли невиновными большинство американцев то, что они ничего об этом не знают? Неинформированными или дезинформированными – да, но невиновными?

Конечно, я понимал, что сейчас меня надо причислить к активным дезинформаторам.

Призрак войны за веру тревожил меня, и чем дальше я вглядывался в него, тем более вероятной мне казалась эта война. Мне казалось лишь, что этот джихад случится не столько в виде войны мусльман с христианами, сколько в виде войны стран третьего мира, возможно с мусульманами во главе, против развитых стран. Мы в развитых странах являемся потребителями ресурсов, а страны третьего мира – их поставщиками. Это – колониальная система, созданная для того, чтобы страны, обладающие мощью и силой, но испытывающие недостаток ресурсов, эксплуатировали страны, владеюшие ресурсами, но слишком слабые, чтобы защитить себя.



У меня не было с собой книги Тойнби, но я знал, что история гласит, что поставщики ресурсов, которых достаточно долго эксплуатируют, непременно восстают. Достаточно было вспомнить Американскую революцию и Тома Пэйна. Я припомнил, что Великобритания оправдывала свои налоги военной защитой колоний от французов и индейцев. Колонисты имели на этот вопрос совершенно другую точку зрения.

То, что Пэйн предложил соотечественникам в своем блестящем «Здравом смысле» было той душой, о которой говорили мои молодые индонезийские друзья, – идеей, верой в правосудие высшей власти, религией свободы и равенства, диаметрально противоположной британской монархии и ее элитарной классовой системе. То, что предлагали мусульмане. было очень похоже: вера в высшую силу и уверенность в том, что ни одна страна в мире ни имеет права эксплуатировать другие страны. Подобно колонистам‑минитменам, мусульмане угрожали борьбой за свои права, а мы, подобно британцам 1770‑х называли это терроризмом. Казалось, история повторяется.

Я спрашивал себя, в каком мире довелось бы нам жить, если бы Соединенные Штаты и их союзники обратили все деньги, потраченные на колониальные войны, подобные вьетнамской, на борьбу с мировым голодом, на распространение образования и основ здравоохранения, доступных для всех, включая наших собственных граждан. Я спрашивал себя, как отразилось бы на будущих поколениях то, что мы предприняли бы для устранения причин неблагополучия, для защиты водных бассейнов, лесов и других природных богатств, которые обеспечивают чистый воздух, воду и прочее, что питает наш дух и наше тело. Я не думаю, что Отцы‑Основатели предполагали право на жизнь и свободу исключительным для одних американцев, так почему же мы теперь воплощаем те стратегии и империалистические ценности, против которых они сражались?

В мою последнюю ночь в Индонезии я внезапно проснулся, сел в кровати и включил свет. Я почувствовал, что кто‑то еще находится в комнате со мной. Я посмотрел вокруг на обстановку номера в «Интерконтиненталь Индонезия», на мебель, шелковые гобелены и кукол‑марионеток в рамках на стенах. Затем я снова заснул и увидел сон.

Я видел Христа, стоящим передо мной. Он выглядел точно так же, как тот Иисус, с которым я разговаривал каждый вечер маленьким мальчиком, деля с ним свои заботы во время вечерних молитв. За исключением того, что Иисус моего детства был белокожим и белокурым, этот имел вьющиеся черные волосы и темный цвет лица. Он наклонился и поднял что‑то на уровень своего плеча. Я ожидал увидеть крест. Но вместо этого я увидел автомобильную ось с прикрепленным колесом, похожим на металлический нимб над его головой. Смазка капала с его лба, подобно крови. Он выпрямился, посмотрел мне в глаза и промолвил: «Если бы я пришел теперь, вы увидели бы меня другим». Я спросил, почему. «Потому, – ответил он, – что мир изменился».

Часы сказали мне, что вот‑вот рассветет. Я знал, что не смогу заснуть снова, поэтому оделся, спустился на лифте в пустое лобби и стал блуждать по аллеям у плавательного бассейна. Луна была яркой, сладкий запах орхидей наполнил воздух. Я уселся в кресло на веранде и подумал, что же я здесь делаю, почему события моей жизни привели меня на эту дорогу, почему Индонезия? Я знал, что моя жизнь изменилась, но я и понятия не имел, насколько решительно.

Энн встретилась со мной в Париже на моем пути домой в поптке примирения. Но даже в течение этих французских каникул мы продолжали ссориться. Хотя в нашей совместной жизни было много хорошего, мы поняли, что за плечами у нас слишком много гнева и обид, чтобы ее продолжать. Кроме того, слишком о многом я не мог ей никогда рассказать. Единственным человеком, с которым я мог бы поговорить об этом, была Клодин, и я думал все время только о ней. Энн и я приземлились в Бостонском аэропорту и разъехались по своим апартаментам в Бэк Бэй.

 

 

Глава 9. Некая возможность

Настоящий тест по Индонезии ожидал меня в MAIN. Первым делом утром я направился в Пруденшл‑сентр и, пока я стоял с дюжиной других сотрудников перед лифтом, мне сообщили, что Мак Холл, загадочный восьмидесятилетний председатель правления и главный управляющий MAIN, назначил Эйнара президентом офиса в Порленде, штат Орегон. В результате, теперь я официально подчинялся Бруно Замботти.

Прозванный «серебристым лисом» за цвет волос и способность обойти каждого, кто бросал ему вызов, Бруно имел щеголеватую обаятельную внешность, как у Гэри Гранта. Он был красноречив и имел инженерную степень и степень MBA. Он разбирался в эконометрике и был вице‑президентом, отвечающим за электроэнергетическое подразделение MAIN и большинство наших международных проектов. Он также был очевидным кандидатом на пост президента корпорации после того, как его покинет его учитель, стареющий Джек Добер. Подобно остальным сотрудникам MAIN, я очень боялся Бруно Замботти.

Перед самым обеденным перерывом меня вызвали в кабинет Бруно. После дружеского обсуждения индонезийских дел, он сказал нечто, заставившее меня попрыгнуть на краешке своего стула:

«Я увольняю Говарда Паркера. Не будем вдаваться в детали, скажем просто, что он утратил чувство реальности». Его улыбка стала смущенной, когда он прижал пальцем стопку бумаг на своем столе. «Восемь процентов в год. Это его прогноз роста нагрузки. Представляете?! Это с индонезийским‑то потенциалом!».

Его улыбка исчезла, когда он посмотрел мне прямо в глаза: «Чарли Иллингворт говорит мне, что ваш прогноз сориентирован правильно, на рост нагрузки в 17‑20 процентов. Это правильно?».

Я заверил его, что это именно так.

Он поднялся и протянул мне свою руку: «Поздравляю. Вы только что повышены».

Вероятно, мне надо было отправиться праздновать в ресторане свое повышение с другими сотрудниками MAIN, или даже в одиночестве. Однако я думал о Клодин. Я умирал от желания рассказать ей о своем повышении и приключениях в Индонезии. Она просила меня не звонить ей из‑за границы, и я не звонил. Теперь же я был встревожен тем, что не мог ее найти, ее телефон был отключен без указания нового номера. Я пошел искать ее.

В ее квартире находилась молодая пара. Было время ланча, и я думаю, что вытащил их из постели, очеивдно раздраженные, они утверждали, что ничего не знают о Клодин. Я посетил агентство недвижимости, прикинувшись ее кузеном. Их файлы показывали, что они никогда не сдавали ее никому с таки именем, а в предыдущий раз сдали ее мужчине, пожелавшему остаться анонимным. В Пруденшл‑сентр в кадровой службе MAIN также утверждали, что у них нет данных о такой сотруднице. Они не допустили меня лишь к папке «специальных консультантов», к которой у меня не было допуска.

К концу дня я был истощен и эмоционально опустошен. Ко всему прочему, меня настигла разница во времени. Возвращаясь в свою пустую квартиру, я впал в состояние одиночества и брошенности. Мое продвижение по службе казалось бессмысленным или, что еще хуже, свидетельством продажности. Я бросился на кровать, полный отчаяния. Клодин меня использовала и отвергла. Решив не поддаваться этим мукам, я попытался приглушить свои эмоции. Я лежал на своей кровати, уставившись на голые стены, казалось, несколько часов.

Наконец, я сумел собраться. Я поднялся, глотнул пива и поставил пустую бутылку на край стола. Затем я поглядел в окно, на улицу, спускавшуюся вниз, и увидел ее, идущую, ка мне показалось, в мою сторону. Я бросился к двери, но затем подбежал к другому окну. Женщина подошла ближе. Я видел, что она привлекательна, что она очень похожа на Клодин, но это была не Клодин. Мое сердце замерло, и чувство гнева и ненависти сменилось страхом.

Я вдруг увидел Клодин, падающую мертвой под градом пуль. Я отогнал видение, проглотил пару таблеток валиума и напился, чтобы заснуть.

На следующее утро звонок из кадровой службы MAIN вывел меня из ступора. Ее шеф Пол Мормино уверил меня, что понимает мою нужду в отдыхе, но просит меня придти на работу к полудню.

«Хорошие новости, – сказал он. – Самые лучшие для того, чтобы придти в себя».

Я повиновался приказу и в офисе узнал, что Бруно более чем сдержал свое слово. Меня не только был назначили на место Говарда, но еще и дали звание главного экономиста, что было очевидным повышением. Это меня немного взбодрило.

Я закончил свой день и побрел вниз по Чарльз‑ривер с квартой пива. Когда я сидел там, глядя на парусные яхты и страдая от разницы во времени, я понял, что Клодин просто сделала свою работу и пошла выполнять следующую. Она подчеркивала секретность своей работы. В противном случае, она бы позвонила мне. Мормино был прав – мое беспокойство и неприятные ощущения от разницы во времени рассеялись.

В течение следующих недель я попробовал выбросить из головы все мысли о Клодин. Я сосредоточился на написании моего доклада об индонезийской экономике и пересмотре прогнозов Говарда. Я выдал заключение, который желали бы видеть мои боссы: рост электрической нагрузки на 19 процентов в год в течение двенадцати лет после сдачи новой системы, на 17 процентов в год в течение еще восьми лет, и затем по 15 процентов в год на весь остаток двадцатипятилетнего срока проектирования.

Я представил свои выводы на формальной встрече с межународными кредитными организациями. Их эксперты допрашивали меня очень широко и беспощадно. К тому времени мои эмоции превратились в своего рода мрачную решимость, мало чем отличающуюся от той, с которой я обгонял своих одноклассников в школе. Тем не менее, память о Клодин всегда была со мной. Когда нахальный молодой экономист, надеясь сделать себе имя в Азиатском Банке Развития, поджаривал меня в течение полного дня, я вспоминал совет, который дала мне Клодин, когда мы сидели в ее квартирке много месяцев назад.

«Кто может заглянуть на двадцать пять лет в будущее? – спросила она. Ваши предположения столь же весомы, как и у них. Уверенность – это все».

Я убедил себя в том, что я действительно эксперт, напомнив себе о том, что я знаю о жизни в развивающихся странах гораздо больше многих людей, даже вдвое старших меня, сидевших на обсуждении моей работы. Я жил на Амазонке и путешествовал по всей Яве, куда никто не пожелал бы сунуть носа. Я прошел несколько интенсивных курсов для преподавателей эконометрики, специально нацеленных на сложные места, и я мог назвать себя специалистом новой породы ориентированных на статистику, поклоняющихся эконометрике парней, молящихся на Роберта Макнамару, президента Всемирного банка, бывшего президента «Ford Motor Company» и министра обороны у Джона Кеннеди. Он был человеком, котоырй построил репутацию на цифрах, на теории вероятности, на математических моделях и – я сильно подозревал – на блефе всем этим.

Я попробовал подражать Макнамаре и своему боссу Бруно. Я повел речь на манер последнего, стал раскачиваться при ходьбе, как он, атташе‑кейс покачивался в моей руке. Оглядываясь назад, я удивляюсь своей злости. По правде сказать, для эксперта я был слабоват, но недостаток знаний и обучения я восполнил уверенностью.

И это сработало. В конечном счете, команда экспертов скрепила мои бумаги одобряющими штампами.

В течение следдующих месяцев я провел встречи в Тегеране, Каракасе, Гватемале, Лондоне, Вене и Вашингтоне. Я встречался с известнейшими людьми, включая шаха Ирана, бывших президентов нескольких стран и даже с самим Робертом Макнамарой. Как и моя средняя школа, это был мужской мир. Я был поражен тем, как мое новое звание и мои недавние успехи в международных кредитных организациях изменили отношение людей ко мне.

Вначале я полагал, что почти всесилен. Я стал думать о себе, как о Мерлине, которому достаточно махнуть своей волшебной палочкой над страной, чтобы в ней начали расцветать, сияя, отрасли промышленности. Потом я отбросил иллюзии. Я подверг сомнению все свои достоинства и достоинства людей, с которыми я работал. Громкие звания или степень PhD мало чем могут помочь человеку понять всю тяжесть положения прокаженного, живущего рядом с выгребной ямой в Джакарте, и я сомневаюсь, что ловкость в обращении со статистикой позволяет человеку увидеть будущее. Чем лучше я узнавал тех, кто принимает решения, преобразовывающие мир, тем более скептически я относился к их способностям и их целям. Оглядывая лица собравшихся за столами совещаний, я прилагал массу усилий, чтобы побороть свой гнев.

В конечном счете, эта моя точка зрения также претерпела изменения. Я пришел к пониманию того, что большинство этих людей полагает, что они делают благое дело. Подобно Чарли, они убеждены, что коммунизм и терроризм есть зло – а не реакция на их решения и решения их предшественников – и что они обязаны перед своей страной, перед своим потомством, перед Богом преобразовать мир к капитализму. Они также цеплялись за принцип выживания самых приспособленных, если им случилось насладиться благосостоянием дарованным им рождением в привилегированном классе, вместо картонной лачуги, они считали себя обязанными передать этот признак по наследству.

Я колебался в том, как мне квалифицировать этих людей – как заговорщиков или како некое тесное братство, сложившееся в процессе доминирования над миром. Тем не менее, некоторое время спустя, я начал уподоблять их южанам‑плантаторам накануне Гражданской войны. Это были люди, образовавшие добровольную ассоциацию и объединенные общими убеждениями и общим коммерческим интересом, а вовсе не тайная группа, встречающаяся в укромных местах со зловещими намерениями. Автократы‑плантаторы выросли вместе со своими слугами и рабами и были воспитаны в убеждении в том, что их естественным правом и даже обязанностью является забота о «язычниках» и их приобщение к вере господ и господскому образу жизни. Даже если рабство претило им в философском смысле, они могли бы подобно Томасу Джефферсону оправдать его жизненной необходимостью, крах которой кончится социально‑экономическим хаосом. Лидеры современных олигархий, которых я теперь называл корпоратократами, казалось, использовали ту же логику.

Я также начал задаваться вопросом, кто извлекает выгоду из войны и массового производства оружия, от загрязнения рек и разрушения туземной экологии и культур? Я начал искать, кто извлекает выгоду от смерти сотен тысяч людей от недостатка продовольствия, питьевой воды или вполне излечимых болезней. Со временем я понял, что в конечном счете – никто, но в блиэжайшей перспективе – те, кто находится на верху пирамиды – в том числе, я и мои боссы – кажется, выгоду извлекают, по крайней мере, материальную.

Это вызвало несколько вопросов: Почему эта ситуация сохраняется? Почему она сохраняется стоьл долго? Заключен ли ответ в старинной поговорке «право – у сильного», то есть, те, кто обладает властью, стремятся увековечить систему?

Но похоже было, что одной власти недостаточно, чтобы воспроизводить ситуацию. И хотя суждение о том, что сила порождает право, многое объясняло, я чувствовал, что тут есть что‑то еще.

Я вспомнил своего университетского профессора из школы бизнеса, родом из Северной Индии, который читал лекции об ограниченности ресурсов, о непрерывно возрастающих потребностях и о принципах рабского труда. Согласно этому профессору, все успешные капиталистические системы включают иерархии с жесткими инстанциями, с очень немногочисленной верхушкой, спускающей команды подчиненным, и огромной армией рабочих внизу, которые в современных терминах вполне могут быть классифицированы как рабы. В конечном счете, я понял тогда, что мы поощряем эту систему, потому что корпоратократия убедила нас, что Бог дал нам право поместить нескольких людей на вершину капиталистической пирамиды и экспортировать нашу систему по всему миру.

Разумеется, мы не первые, кто делал подобное. Список практиков начинается с империй Северной Африки, Ближнего Востока и Азии и продолжается после Персии, Греции и Рима христианскими крестовыми походами и строителями европейских империй послеколумбовой эры. Это движение к империи было и остается причиной большинства войн, загрязнений, голода, исчезновения видов и геноцида. И всегда остается грязным пятном на совести и благосостоянии граждан империй, способствуя социальным недугам и заканчиваясь самыми высокими процентами самубийств, употребления наркотиков и насилия.

Я очень напряженно думал над этими вопросами, но избегал задумываться о своей роли во всем этом. Я пробовал думать о себе не как об ЭКе, но просто как о главном экономисте. Это звучало настолько законопослушно, что если бы я нуждался в каком‑либо подтверждении, мне достаточно было взглянуть на корешки моих зарплатных чеков, все они были выписаны MAIN, частной корпорации. Я не получал ни пенни от АНБ или любого другого правительственного агентства. И я убедил себя. Почти.

Однажды днем Бруно вызвал меня к себе в кабинет. Он прошелся позади моего стула и похлопал меня по плечу: «Вы проделали прекрасную работу, – промурлыкал он. – Чтобы показать вам, как высоко мы вас ценим, мы предоставляем вам некую возможность, кое‑что, чего добиваются лишь немногие люди, даже вдвое старше вас».

 

 






Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...

Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...





© cyberpedia.su 2017 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.017 с.