Блез Паскаль (Biaise Pascal) 1623-1662 — КиберПедия 

Индивидуальные и групповые автопоилки: для животных. Схемы и конструкции...

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Блез Паскаль (Biaise Pascal) 1623-1662



Письма к провинциалу (Les Provinciales) - Памфлет (1656-1657)

Настоящие письма являют собой полемику автора с иезуитами, яростными гонителями сторонников учения голландского теолога Янсения, противопоставлявшего истинно верующих остальной массе формально приемлющих церковное учение. Во Франции оплотом ян­сенизма стало парижское аббатство Пор-Рояль, в стенах которого Паскаль провел несколько лет.

Полемизируя с иезуитами, автор прежде всего исходит из здраво­го смысла. Первой темой дискуссии становится учение о благодати, вернее, трактовка этого учения отцами-иезуитами, представляющими официальную точку зрения, и сторонниками Янсения. Иезуиты при­знают, что все люди наделены довлеющей благодатью, но, чтобы иметь возможность действовать, им необходима благодать действен­ная, которую Бог посылает не всем. Янсенисты же считают, что вся­кая довлеющая благодать сама по себе действенна, но обладают ею не все. Так в чем же разница? — спрашивает автор, и тут же отвечает: «И получается, что расхождение с янсенистами у них (иезуитов) ис­ключительно на уровне терминологии». Тем не менее он отправляет-

[543]

ся к теологу, ярому противнику янсенистов, задает ему тот же во­прос, и получает вот какой ответ: не в том дело, дана благодать всем или не всем, а в том, что янсенисты не признают, что «праведники имеют способность исполнять заповеди Божий именно так, как мы это понимаем». Где тут до заботы о логике или хотя бы о здравом смысле!

Столь же непоследовательны отцы-иезуиты и в рассуждении о деяниях греховных. Ведь если действующая благодать — откровение от Бога, через которое он выражает нам свою волю и побуждает нас к желанию ее исполнить, то в чем же расхождение с янсенистами, которые также усматривают в благодати дар Божий? А в том, что, согласно иезуитам, Бог ниспосылает действующую благодать всем людям при каждом искушении; «если бы у нас при всяком искуше­нии не было действующей благодати, чтобы удержать нас от греха, то, какой бы грех мы ни совершили, он не может быть вменен нам». Янсенисты же утверждают, что грехи, совершенные без действующей благодати, не становятся от этого менее греховными. Иными слова­ми, иезуиты неведением оправдывают все! Однако давно известно, что неведение отнюдь не освобождает совершившего проступок от ответственности. И автор принимается размышлять, отчего же отцы-иезуиты прибегают к столь изощренной казуистике. Оказывается, ответ прост: у иезуитов «настолько хорошее о себе мнение, что они считают полезным и как бы необходимым для блага религии, чтобы их влияние распространилось повсюду». Для этого они избирают из своей среды казуистов, готовых всему найти пристойное объяснение. Так, если к ним приходит человек, пожелавший вернуть неправедно приобретенное имущество, они похвалят его и укрепят в сем богоу­годном деле; но если к ним придет другой человек, который ничего не хочет возвращать, но желает получить отпущение, они равно най­дут резоны дать отпущение и ему. И вот, «посредством такого руко­водства, услужливого и приноравливающегося», иезуиты «простирают свои руки на весь мир. Для оправдания своего лицемерия они вы­двинули доктрину вероятных мнений, состоящую в том, что на осно­вании должных рассуждений ученый человек может прийти как к одному выводу, так и к другому, а познающий волен следовать тому мнению, которое ему больше понравится. «Благодаря вашим вероят­ным мнениям у нас полная свобода совести», — насмешливо замеча­ет автор. А как казуисты отвечают на заданные им вопросы? «Мы отвечаем то, что нам приятно, или, вернее, что приятно тем, кто нас спрашивает».



[544]

Разумеется, при таком подходе иезуитам приходится изобретать всяческие уловки, чтобы уклониться от авторитета Евангелия. Напри­мер, в Писании сказано: «От избытка вашего давайте милостыню». Но казуисты нашли способ освободить богатых людей от обязанности давать милостыню, по-своему объяснив слово «избыток»: «То, что светские люди откладывают для того, чтобы возвысить свое положе­ние и положение своих родственников, не называется избытком. Поэтому едва ли когда-нибудь окажется избыток у людей светских и даже у королей». Столь же лицемерны иезуиты и в составлении пра­вил «для людей всякого рода», то есть для духовенства, дворянства и третьего сословия. Так, например, они допускают служение обедни священником, впавшим в грех беспутства, исключительно на основа­нии того, что, если нынче со всей строгостью «отлучать священников от алтаря», служить обедни будет буквально некому. «А между тем большое число обеден служит к большей славе Бога и к большей пользе для души». Не менее гибки и правила для слуг. Если, к приме­ру, слуга выполняет «безнравственное поручение» своего господина, но делает это «только ради временной выгоды своей», таковой слуга с легкостью получает отпущение. Оправдываются также и кражи иму­щества хозяев, «если другие слуги того же разряда получают больше в другом месте». При этом автор насмешливо замечает, что в суде по­добная аргументация почему-то не действует.



А вот как отцы-иезуиты «соединили правила Евангелия с закона­ми света». «Не воздавайте никому злом за зло», — гласит Писание. «Из этого явствует, что человек военный может тотчас же начать преследовать того, кто его ранил, правда, не с целью воздать злом за зло, но для того, чтобы сохранить свою честь». Подобным образом они оправдывают и убийства — главное, чтобы не было намерения причинить зла противнику, а только желание поступить себе во благо: «следует убивать лишь когда это уместно и имеется хорошее вероятное мнение». «Откуда только берутся подобные открове­ния!» — в растерянности восклицает автор. И мгновенно получает ответ: от «совсем особенных озарений».

Столь же своеобразно оправдывается и воровство: «Если встре­тишь вора, решившегося обокрасть бедного человека, для того, чтобы отклонить его от этого, можно указать ему какую-нибудь богатую особу, которую он может обокрасть вместо того». Подобные рассуж­дения содержатся в труде под названием «Практика любви к ближ­нему» одного из авторитетнейших иезуитов. «Любовь эта, действительно, необычна, — замечает автор, — спасать от потери

[545]

одного в ущерб другому*. Не менее любопытны рассуждения иезуи­тов о людях, занимающихся ворожбой: должны ли они возвращать деньги своим клиентам или нет? «Да», если «гадатель несведущ в чер­нокнижии», «нет», если он «искусный колдун и сделал все, что мог, чтобы узнать правду». «Таким способом можно заставить колдунов сделаться сведущими и опытными в их искусстве», — заключает автор. Его же оппонент искренне вопрошает: «Разве не полезно знать наши правила?»

Следом автор приводит не менее любопытные рассуждения из книги отца-иезуита «Сумма грехов»: «Зависть к духовному благу ближнего есть смертный грех, но зависть к благу временному только простительный грех», ибо вещи временные ничтожны для Господа и его ангелов. Здесь же помещено оправдание соблазнителя: «девица владеет своей девственностью так же, как своим телом», и «может располагать ими по усмотрению».

Поразительное новшество являет собой и учение о «мысленных оговорках», позволяющих лжесвидетельствовать и давать ложные кля­твы. Оказывается, достаточно после того, как скажешь вслух: «Кля­нусь, что не делал этого», прибавить тихо «сегодня» или же нечто подобное, «словом, придать речам своим оборот, который придал бы им человек умелый».

Не менее резво справляются иезуиты и с церковными таинства­ми, требующими от прихожанина душевных и иных усилий. Напри­мер, можно иметь двоих духовников — для грехов обычных и для греха убийства; не отвечать на вопрос, «привычен ли грех», в котором каешься. Духовнику же достаточно спросить, ненавидит ли кающий­ся грех в душе, и, получив в ответ «да», поверить на слово и дать от­пущение. Следует избегать греха, но если обстоятельства влекут вас к нему, то прегрешение извинительно. И, совершеннейше переворачи­вая с ног на голову все представления о порядочности, иезуиты ис­ключают из числа отвратительнейших грехов клевету. «Клеветать и приписывать мнимые преступления для того, чтобы подорвать дове­рие к тем, кто дурно говорит о нас, — это только простительный грех», — пишут они. Учение это столь, широко распространилось среди членов ордена, отмечает автор, что всякого, кто рискнет оспо­рить его, они называют «невеждой и дерзким». И сколько истинно благочестивых людей стало жертвой клеветы этих недостойных учите­лей!

«Не беритесь же больше изображать наставников; нет у вас для этого ни нравственных, ни умственных способностей», «оставьте цер-

[546]

ковь в покое», — призывает своих оппонентов автор. Те же в ответ обрушиваются на него с обвинениями в ереси. Но какие доказатель­ства приводят возмущенные отцы-иезуиты? А вот какие: автор «из членов Пор-Рояля», аббатство Пор-Рояль «объявлено еретическим», значит, автор тоже еретик. «Следовательно, — заключает автор, — вся тяжесть этого обвинения падает не на меня, а на Пор-Рояль». И он вновь яростно бросается в бой в защиту веры, возвышающей дух человеческий: «Бог изменяет сердце человека, изливая в душу его не­бесную сладость, которая, превозмогая плотские наслаждения, произ­водит то, что человек, чувствуя, с одной стороны, свою смертность и свое ничтожество и созерцая, с другой стороны, величие и вечность Бога, получает отвращение к соблазнам греха, которые отлучают его от нетленного блага. Обретая высшую свою радость в Боге, который привлекает его к себе, он неуклонно влечется к нему сам, чувством вполне свободным, вполне добровольным».

Е. В. Морозова

Мысли (Les Pensées) - Фрагменты (1658—1659, опубл. 1669)

«Пусть же человек знает, чего он стоит. Пусть любит себя, ибо он способен к добру», «пусть презирает себя, ибо способность к добру остается в нем втуне»...

«Ум сугубо математический будет правильно работать, только если ему заранее известны все определения и начала, в противном случае он сбивается с толку и становится невыносимым». «Ум, познающий непосредственно, не способен терпеливо доискиваться первичных начал, лежащих в основе чисто спекулятивных, отвлеченных понятий, с которыми он не сталкивается в обыденной жизни и ему-непривы­чных». «Бывает тaк, что человек, здраво рассуждающий о явлениях определенного порядка, несет вздор, когда вопрос касается явлений другого порядка». «Кто привык судить и оценивать по подсказке чувств, тот ничего не смыслит в логических умозаключениях, потому что стремится проникнуть в предмет исследования с первого взгляда и не желает исследовать начала, на которых он зиждется. Напротив, кто привык изучать начала, тот ничего не смыслит в доводах чувства, потому что ищет, на чем же они основываются, и не способен охва-

[547]

тить предмет единым взглядом». «Чувство так же легко развратить, как ум». «Чем умнее человек, тем больше своеобычности он находит во всяком, с кем сообщается. Для человека заурядного все люди на одно лицо».

«Красноречие — это искусство говорить так, чтобы те, к кому мы обращаемся, слушали не только без труда, но и с удовольствием». «Надо сохранять простоту и естественность, не преувеличивать мело­чей, не преуменьшать значительного». «Форма должна быть изящна», «соответствовать содержанию и заключать в себе все необходимое». «Иначе расставленные слова обретают другой смысл, иначе расстав­ленные мысли производят другое впечатление».

«Отвлекать ум от начатого труда следует, только чтобы дать ему отдых, да и то не когда вздумается, а когда нужно»: «отдых не вовре­мя утомляет, а утомление отвлекает от труда».

«Когда читаешь произведение, написанное простым, натуральным слогом, невольно радуешься».

«Хорошо, когда кого-нибудь называют» «просто порядочным чело­веком».

«Мы не способны ни к всеобъемлющему познанию, ни к полному неведению». «Середина, данная нам в удел, одинаково удалена от обеих крайностей, так имеет ли значение — знает человек немного больше или меньше?»

«Воображение» — «людская способность, вводящая в обман, сею­щая ошибки и заблуждения». «Поставьте мудрейшего философа на широкую доску над пропастью; сколько бы разум ни твердил ему, что он в безопасности, все равно воображение возьмет верх». «Вооб­ражение распоряжается всем — красотой, справедливостью, счас­тьем, всем, что ценится в этом мире».

«Когда человек здоров, ему непонятно, как это живут больные люди, а когда расхварывается», «у него другие страсти и желания». «По самой своей натуре мы несчастны всегда и при всех обстоятель­ствах». «Человек до того несчастен, что томится тоской даже без вся­кой причины, просто в силу особого своего положения в мире». «Состояние человека: непостоянство, тоска, тревога». «Суть челове­ческого естества — в движении. Полный покой означает смерть». «Нас утешает любой пустяк, потому что любой пустяк приводит нас в уныние». «Мы поймем смысл всех людских занятий, если вникнем в суть развлечения».

«Из всех положений» «положение монарха наизавиднейшее». «Он ублаготворен во всех своих желаниях, но попробуйте лишить его раз-

[548]

влечений, предоставить думам и размышлениям о том, что он такое», — «и это счастье рухнет», «он невольно погрузится в мысли об угрозах судьбы, о возможных мятежах», «о смерти и неизбежных недугах». «И окажется, что лишенный развлечений монарх» «несчаст­нее, чем самый жалкий его подданный, который предается играм и другим развлечениям». «Вот почему люди так ценят игры и болтовню с женщинами, так стремятся попасть на войну или занять высокую должность. Не в том дело, что они рассчитывают найти в этом счас­тье»: «мы ищем» «треволнений, развлекающих нас и уводящих прочь от мучительных раздумий». «Преимущество монарха в том и состоит, что его наперебой стараются развлечь и доставить ему все существую­щие на свете удовольствия».

«Развлечение — единственная наша утеха в горе». «Человека с самого детства» «обременяют занятиями, изучением языков, телесны­ми упражнениями, неустанно внушая, что не быть ему счастливым, если он» не сумеет сохранить «здоровье, доброе имя, имущество», и «малейшая нужда в чем-нибудь сделает его несчастным». «И на него обрушивается столько дел и обязанностей, что от зари до зари он в суете и заботах». «Отнимите у него эти заботы, и он качнет думать, что он такое, откуда пришел, куда идет, — вот почему его необходи­мо с головой окунуть в дела, отвратив от мыслей».

«Как пусто человеческое сердце и сколько нечистот в этой пусты­не!»

«Люди живут в таком полном непонимании суетности всей чело­веческой жизни, что приходят в полное недоумение, когда им гово­рят о бессмысленности погони за почестями. Ну, не поразительно ли это!»

«Мы так жалки, что сперва радуемся удаче», а потом «терзаемся, когда она изменяет нам». «Кто научился бы радоваться удаче и не го­ревать из-за неудачи, тот сделал бы удивительное открытие, — все равно что изобрел бы вечный двигатель».

«Мы беспечно устремляемся к пропасти, заслонив глаза чем попа­ло, чтобы не видеть, куда бежим». Но даже осознавая «всю горест­ность нашего бытия, несущего нам беды», мы «все-таки не утрачиваем некоего инстинкта, неистребимого и нас возвышающего».

«Нехорошо быть слишком свободным. Нехорошо ни в чем не знать нужды».

«Человек не ангел и не животное», несчастье же его в том, «что чем больше он стремится уподобиться ангелу, тем больше превраща­ется в животное». «Человек так устроен, что не может всегда идти

[549]

вперед, — он то идет, то возвращается». «Величие человека — в его способности мыслить». «Человек — всего лишь тростник, слабейший из творений природы, но он — тростник мыслящий».

«Сила разума в том, что он признает существование множества явлений». «Ничто так не согласно с разумом, как его недоверие к себе». «Мы должны повиноваться разуму беспрекословней, чем любо­му владыке, ибо кто перечит разуму, тот несчастен, а кто перечит владыке — только глуп». «Разум всегда и во всем прибегает к помо­щи памяти». «Душа не удерживается на высотах, которых в едином порыве порой достигает разум: она поднимается туда не как на пре­стол, не навечно, а лишь на короткое мгновение».

«Мы постигаем существование и природу конечного, ибо сами ко­нечны и протяженны, как оно. Мы постигаем существование беско­нечного, но не ведаем его природы, ибо оно протяженно, как мы, но не имеет границ. Но мы не постигаем ни существования, ни приро­ды Бога, ибо он не имеет ни протяженности, ни границ. Только вера открывает нам его существование, только благодать — его природу». «Вера говорит иное, чем наши чувства, но никогда не противоречит их свидетельствам. Она выше чувств, но не противостоит им».

«Справедливо подчиняться справедливости, нельзя не подчиняться силе. Справедливость, не поддержанная силой, немощна, сила, не поддержанная справедливостью, тиранична. Бессильной справедливос­ти всегда будут противоборствовать, потому что дурные люди не переводятся, несправедливой силой всегда будут возмущаться. Значит, надо объединить силу со справедливостью». Однако «понятие спра­ведливости так же подвержено моде, как женские украшения».

«Почему люди следуют за большинством? Потому ли, что оно право? Нет, потому что сильно». «Почему следуют стародавним зако­нам и взглядам? Потому что они здравы? Нет, потому что общепри­няты и не дают прорасти семенам раздора». «Умеющие изобретать новое малочисленны, а большинство хочет следовать лишь общепри­нятому». «Не хвалитесь же своей способностью к нововведениям, до­вольствуйтесь сознанием, что она у вас есть».

«Кто не любит истину, тот отворачивается от нее под предлогом, что она оспорима, что большинство ее отрицает. Значит, его заблуж­дение сознательное, оно проистекает из нелюбви к истине и добру, и этому человеку нет прощения».

«Людям не наскучивает каждый день есть и спать, потому что же­лание есть и спать каждый день возобновляется, а не будь этого, без сомнения, наскучило бы. Поэтому тяготится духовной пищей тот, кто не испытывает голода, Алкание правды: высшее блаженство».

[550]

«Я утруждаю себя ради него» — в этом суть уважения к другому человеку, и это «глубоко справедливо».

«Человеческая слабость — источник многих прекрасных вещей».

«Величие человека так несомненно, что подтверждается даже его ничтожеством. Ибо ничтожеством мы именуем в человеке то, что в животных считается естеством, тем самым подтверждая, что если те­перь его натура мало чем отличается от животной, то некогда, пока он не спал, она была непорочна».

«Своекорыстие и сила — источник всех наших поступков: своеко­рыстие — источник поступков сознательных, сила — бессознатель­ных». «Человек велик даже в своем своекорыстии, ибо это свойство научило его соблюдать образцовый порядок в делах».

«Величие человека тем и велико, что он сознает свое ничтожество. Дерево своего ничтожества не сознает».

«Люди безумны, и это столь общее правило, что не быть безум­цем было бы тоже своего рода безумием».

«Могущество мух: они выигрывают сражения, отупляют наши души, терзают тела».

E. В. Морозова






Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...

Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...

Поперечные профили набережных и береговой полосы: На городских территориях берегоукрепление проектируют с учетом технических и экономических требований, но особое значение придают эстетическим...

Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰)...





© cyberpedia.su 2017 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.012 с.