РУДОЛЬФ, «РАЗОБЛАЧЁННАЯ ТАЙНА ВСЕХ ТАЙН» — КиберПедия 

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...

РУДОЛЬФ, «РАЗОБЛАЧЁННАЯ ТАЙНА ВСЕХ ТАЙН»



Чудесное средство, при помощи которого Рудольф осуществляет все свои спасительные деяния и чудесные исцеления, заключается не в его красивых словах, а в его наличных деньгах. Таковы моралисты, говорит Фурье. Нужно быть миллионером, чтобы иметь возможность подражать их героям.

Мораль — это «бессилие в действии»[86]. Всякий раз, как только она вступает в борьбу с каким-нибудь пороком, она терпит поражение. А Рудольф даже не возвышается до точки зрения самостоятельной морали, которая, по крайней мере, покоится на сознании человеческого достоинства. Его мораль, напротив, покоится на сознании человеческой слабости. Он — представитель теологической морали. Мы рассмотрели во всех подробностях геройские подвиги, совершённые им при помощи его
христианских навязчивых идей, которые служат ему мерками для суждения о мире, — при помощи таких идей, как «благотворительность», «беззаветная преданность», «самоотречение», «раскаяние», «добрые и злые», «награда и наказание», «ужасные кары», «уединение», «спасение души» и т. д., — и мы показали, что всё это не более как шутовство. Нам остаётся ещё только разобрать личный характер Рудольфа, этой «разоблачённой тайны всех тайн», или разоблачённой тайны «чистой критики».

Противоположность «добра» и «зла» предстала перед нашим критическим Геркулесом ещё в период его юности, олицетворённая в двух образах — Мурфа и Полидори, двух учителей Рудольфа. Первый из них воспитывает его для добра и фигурирует как «добрый»; второй воспитывает его для зла и фигурирует как «злой». Для того чтобы эта концепция не уступала в тривиальности аналогичным концепциям в других нравоучительных романах, «добрый» Мурф должен быть изображён не слишком «учёным», не «особенно выдающимся в интеллектуальном отношении». Но зато он честен, прост, односложен в своих речах, величественно третирует зло короткими аттестациями вроде: позорно, подло и испытывает чувство ужаса перед низким. Если употребить гегелевское выражение, о нём можно сказать, что он честно переводит мелодию добра и истины в равенство тонов, т. е. в одну ноту.

Напротив, Полидори — чудо ума, знаний и образования, но при этом человек «опаснейшей безнравственности» и преисполненный «самого ужасного скептицизма», чего не мог забыть Эжен Сю, как представитель молодой благочестивой буржуазии Франции. О духовной энергии и образовании Эжена Сю и его героя можно судить по тому паническому ужасу, который в них вызывает скептицизм.



«Мурф», — говорит г-н Шелига, — «в одно и то же время и увековеченная вина 13 января и вечное искупление этой вины несравненной любовью к Рудольфу и самопожертвованием ради его особы».

Подобно тому как Рудольф есть deus ex machina* и искупитель всего мира, так Мурф, в свою очередь, есть личный deus ex machina и искупитель Рудольфа.

«Рудольф и спасение человечества, Рудольф и претворение в действительность совершенств человеческой сущности составляют для Мурфа единое, нераздельное целое, единое целое, которому он служит не с глупой собачьей преданностью раба, а с полным сознанием и самостоятельно».


Стало быть, Мурф — просвещённый, сознательный и самостоятельный раб. Как всякий княжеский слуга, он видит в своём господине олицетворение спасения человечества. Граун льстит Мурфу, называя его «бесстрашным телохранителем». Сам Рудольф называет его образцом слуги, и он действительно — образцовый слуга. Эжен Сю сообщает нам, что tete-atete* он неукоснительно называет Рудольфа «монсеньёр». В присутствии других он, ради сохранения инкогнито, губами произносит слово «мосьё», сердцем же — «монсеньер».

«Мурф помогает сорвать покров с тайн, но только ради Рудольфа. Он принимает участие в работе по разрушению могущества тайн».

О непроницаемости покрова, скрывающего от Мурфа самые простые житейские отношения, можно составить себе представление по его беседе с посланником Грауном. Из законного права на самозащиту в случаях крайней необходимости Мурф делает вывод, что Рудольф вправе был в качестве тайного уголовного судьи ослепить крепко связанного и «беззащитного» Мастака. Его изображение того, как Рудольф станет рассказывать перед судом о своих «благородных» поступках, какими пышными фразами он будет щеголять и как он будет изливать своё великое сердце, достойно гимназиста, только что прочитавшего «Разбойников» Шиллера. Единственная тайна, которую Мурф предоставляет разрешить миру, это вопрос о том, чем он вымазал своё лицо, когда разыгрывал роль угольщика, — угольной ли пылью или же чёрной краской.



«Изыдут ангелы и отделят злых от праведных» (Евангелие от Матфея, 13,49). «Скорбь и страх душам всех людей, творящих зло; слава, честь и мир всем творящим добро» (Послание Павла к римлянам, 2, 9—10).

Рудольф сам себя производит в такие ангелы. Он отправляется в мир, чтобы отделить злых от праведных, наказать злых и наградить добрых. Представление о добре и зле с такой силой запечатлелось в его слабом мозгу, что он верит в реального сатану и хочет захватить дьявола живьём, как некогда профессор Зак в Бонне. С другой стороны, он, наоборот, пытается копировать в миниатюре противоположность дьявола — бога. Он любит «играть до некоторой степени роль провидения». Как в действительности все различия всё более и более сливаются в различие между бедными и богатыми, так в идее все аристократические различия превращаются в противоположность между добром и злом. Это различение есть последняя форма, придаваемая аристократом своим предрассудкам. Себя Рудольф
относит к числу добрых, злые же существуют для того, чтобы он мог наслаждаться своим собственным совершенством. Приглядимся к этому «доброму» несколько ближе.

Г-н Рудольф проявляет благотворительность и мотовство наподобие багдадского калифа в «Тысяче и одной ночи». Он не может вести такой образ жизни, не высасывая, как вампир, все соки из своего маленького немецкого княжества. По сообщению самого г-на Сю, он принадлежал бы к числу медиатизированных немецких князей[87], если бы его не спасло от вынужденного отречения покровительство одного французского маркиза. О размерах его княжества позволяет судить этот? последний факт. Насколько критически Рудольф оценивает? своё собственное положение, можно видеть, далее, из того, что он, мелкий немецкий владетельный князь, считает необходимым сохранять в Париже полуинкогнито, чтобы не обращать на себя внимания. Он нарочито возит с собой канцлера с той критической целью, чтобы этот последний представлял для него «театральную и ребяческую сторону суверенной власти»; как будто мелкий владетельный князь нуждается ещё, кроме себя и своего зеркала, в каком-то третьем представителе театральной и ребяческой стороны суверенной власти. Рудольф сумел внушить своим людям столь же критическое непонимание своей роли: и значения. Так, например, слуга Мурф и посланник Граун не замечают, как насмехается над ними парижский поверенный г-н Бадино, делая вид, что он принимает их частные поручения за дела государственной важности, и саркастически болтая о

«неведомых отношениях, могущих существовать между самыми разнообразными интересами и судьбами государств». «Да», — сообщает посланник Рудольфа, — «у него хватает бесстыдства говорить иной раз мне: «Сколько неизвестных для народа осложнений в деле управления государством! Кто сказал бы, г-н барон, что представляемые мною Вам докладные записки имеют влияние на ход европейских дел, а между тем это, несомненно, так»».

Посланник и Мурф видят бесстыдство не в том, что им приписывают влияние на европейские дела, а в том, что Бадино до такой степени идеализирует свою низкую профессию.

Прежде всего вспомним одну сценку из домашней жизни Рудольфа. Рудольф рассказывает Мурфу, что он «переживает? теперь мгновения горделивого счастья и блаженства». Сейчас же вслед за этим он выходит из себя, потому что Мурф не хочет ответить ему на один вопрос. «Я приказываю Вам говорить», — обращается он к Мурфу. Мурф просит не приказывать. Рудольф говорит ему: «Я не терплю умалчиваний». Он забывается до того, что совершает низость, напоминая Мурфу, что
он платит ему за все его услуги. И он не успокаивается до тех пор, пока Мурф не напоминает ему о 13 января. После этого инцидента проявляется рабская натура Мурфа, который только на одно мгновение позволил себе забыться. Он рвёт на себе «волосы», которых, к счастью, у него нет; он приходит в отчаяние оттого, что несколько грубо обошёлся со своим высокопоставленным господином, который называет его «образцом слуги», «своим добрым, старым, верным Мурфом».

Не смущаясь этими проявлениями зла в нём самом, Рудольф вслед за тем повторяет свои навязчивые идеи о «добре» и «зле» и сообщает об успехах, которые он делает на поприще добра. Он называет милостыню и сострадание целомудренными и благочестивыми утешительницами его раненой души. Проституировать их перед отверженными, недостойными существами было бы, дескать, чем-то ужасным, нечестивым, кощунственным. Само собой разумеется: сострадание и милостыня — утешительницы его души; поэтому осквернить их было бы кощунством. Это значило бы «породить сомнения относительно бога; а тот, который даёт, должен внушать веру в бога». Подать милостыню отверженному — ведь это нечто немыслимое!

Каждому из движений своей души Рудольф приписывает бесконечную важность. Он поэтому постоянно наблюдает и оценивает их. Так, в вышеупомянутой сцене безумец утешает себя по поводу своей выходки против Мурфа тем, что Флёр де Мари тронула его своим положением. «Я был тронут до слёз, а меня ещё обвиняют в том, что я равнодушен, чёрств, непреклонен!» Доказав таким образом свою собственную доброту, он разражается негодованием против «зла», против злодейского поведения неизвестной матери Марии, и со всей возможной торжественностью обращается к Мурфу: «Ты знаешь, некоторые акты мести мне очень дороги, некоторые страдания — очень ценны». При этом он строит такие дьявольские гримасы, что верный слуга в испуге восклицает: «Ах, монсеньёр!» Этот высокопоставленный господин походит на деятелей «Молодой Англии»[88],которые тоже хотят реформировать мир, совершают благородные подвиги и подвержены подобным же истерическим припадкам.

Объяснение приключений и положений, в которые ставит себя Рудольф, мы находим прежде всего в его жадной к приключениям натуре. Он любит «романические пикантности, развлечения, приключения, переодевания»; его «любопытство» «ненасытно»; он чувствует «потребность в живительном, жгучем душевном возбуждении», он «жадно стремится к сильным нервным потрясениями.


Эти его природные наклонности находят себе поддержку в его страстном стремлении играть роль провидения и реформировать мир согласно своим навязчивым фантазиям.

Его отношение к другим людям определяется либо какой-нибудь абстрактной навязчивой идеей, либо совершенно личными, случайными мотивами.

Так, он освобождает врача-негра Давида и его возлюбленную не из непосредственного чувства человеческого участия, вызываемого судьбой этих людей, не ради их освобождения, а для того, чтобы по отношению к рабовладельцу Виллису сыграть роль провидения и наказать его за его неверие в бога. Так, Мастак является для него желанной находкой, чтобы применить к нему свою давно состряпанную теорию наказания. Беседа Мурфа с посланником Грауном даёт нам возможность, с другой стороны, глубже присмотреться к чисто личным мотивам, определяющим благородные деяния Рудольфа.

Интерес монсеньёра к Флёр де Мари проистекает, как говорит Мурф, — «если оставить в стороне» сострадание, вызываемое участью бедняжки, — из того, что дочь Рудольфа, потерю которой он так горько оплакивает, в это время была бы такого же самого возраста. Участие Рудольфа к маркизе д'Арвиль, — «если оставить в стороне» его человеколюбивые причуды, — объясняется той причиной личного характера, что без старого маркиза д'Арвиль и его дружбы с императором Александром отец Рудольфа был бы изъят из сонма немецких суверенов.

Его доброта к мадам Жорж и его интерес к её сыну Жермену объясняются той же причиной. Мадам Жорж принадлежит к семье д'Арвиль.

«Бедная мадам Жорж обязана за беспрестанные проявления милости его высочества не в меньшей степени своим несчастьям и своим добродетелям, чем этому родству».

Апологет Мурф старается затушевать двусмысленность мотивов Рудольфа такими оборотами речи, как «главным образом», «если оставить в стороне», «не в меньшей степени».

Весь характер Рудольфа целиком сказывается, наконец, в том «чистом» лицемерии, с которым он ухитряется изображать, перед самим собой и перед другими, вспышки своих дурных страстей как вспышки гнева против страстей дурных людей. Эта манера напоминает нам аналогичную манеру критической критики, которая свои собственные глупости выдаёт за глупости массы, свои злобные нападки на развитие мира вне её — за злобные нападки этого мира на развитие, наконец, свой эгоизм, мнящий, что он поглотил, вобрал в себя весь дух, — за эгоистическое сопротивление массы духу.


Мы покажем «чистое» лицемерие Рудольфа в его поведении по отношению к Мастаку, к графине Саре Мак-Грегор и к нотариусу Жаку Феррану.

Рудольф уговорил Мастака совершить воровское нападение на свою квартиру, чтобы заманить его в ловушку и овладеть им. При этом он руководствуется далеко не общечеловеческим, а чисто личным интересом. Дело в том, что Мастак обладает портфелем графини Мак-Грегор, а Рудольф очень заинтересован в том, чтобы получить этот портфель в свои руки. По поводу tete-a-tete Рудольфа с Мастаком в романе сказано буквально следующее:

«Рудольф испытывал мучительную тревогу. Если бы он упустил этот удобный случай овладеть Мастаком, то подобный случай, без сомнения, никогда больше не представился бы ему. Этот разбойник унёс бы с собой все те тайны, в обладании которыми Рудольф был так сильно заинтересован».

Овладевая Мастаком, Рудольф, стало быть, овладевает портфелем графини Мак-Грегор. Он овладевает Мастаком из личного интереса. Он ослепляет его, движимый личной страстью.

Когда Резака рассказывает Рудольфу про борьбу Мастака с Мурфом и объясняет упорное сопротивление Мастака тем, что он предугадывал свою участь, Рудольф отвечает: «Он не знал этого». И он произносит эти слова «с мрачным видом, с лицом, искажённым тем почти свирепым выражением, о котором мы говорили». Мысль о мести целиком овладевает им, он предвкушает то дикое наслаждение, которое ему доставит варварское наказание Мастака.

Так, при появлении врача-негра Давида, которому Рудольф предназначил роль орудия своей мести, он восклицает: «Месть!.. Месть!..». Рудольф выкрикивает эти слова с «холодным и сосредоточенным бешенством».

Его охватило холодное и сосредоточенное бешенство. Затем он тихо шепчет на ухо врачу свой план, а когда последний вздрагивает от ужаса, он тотчас же ухитряется подставить, вместо чувства личной мести, «чистый» теоретический мотив. Речь идёт, говорит он, только о «применении идеи», которая ужо часто мелькала в его возвышенном мозгу, и он не забывает присовокупить в елейном тоне: «Он будет ещё иметь перед собой безграничный горизонт раскаяния». Он подражает испанской инквизиции, которая, передавая осуждённых в руки светского правосудия для сожжения на костре, присовокупляла при этом лицемерную просьбу о милосердии к кающемуся грешнику.


Само собой разумеется, что когда происходит допрос Мастака и расправа над ним, его высочество сидит у себя в чрезвычайно комфортабельном кабинете, в длинном, чрезвычайно чёрном халате, с чрезвычайно интересной бледностью на лице и, чтобы вполне точно скопировать обстановку суда, имеет перед собой длинный стол с вещественными доказательствами. Теперь, конечно, должно исчезнуть с его лица выражение дикости и мести, выступавшее наружу, когда он сообщал Резаке и врачу о своём плане ослепления. Теперь он должен предстать перед нами «спокойным, печальным, сдержанным», с высококомическим торжественным видом всемирного судьи собственного изобретения.

Чтобы не оставить никаких сомнений насчёт «чистоты» мотива ослепления, простоватый Мурф признаётся посланнику Грауну:

«Жестокое наказание Мастака имело главным образом своей целью отомстить за меня коварному убийце».

Оставшись наедине с Мурфом, Рудольф высказывается следующим образом:

«Моя ненависть к злодеям... стала более живой, моё отвращение к Саре растёт, без сомнения, вместе с печалью, которую причиняет мне смерть моей дочери».

Рудольф сообщает нам о большей живости, которую приобрела его ненависть к злодеям. Разумеется, его ненависть — критическая, чистая, моральная ненависть, ненависть к злым, потому что они злы. Вследствие этого он рассматривает эту ненависть как шаг вперёд, совершаемый им на поприще добра.

Но тут же обнаруживается, что этот рост моральной ненависти — не что иное, как лицемерная санкция, которой он стремится прикрасить нарастание своего личного отвращения к Саре. Неопределённая моральная химера—рост ненависти против злых — оказывается лишь прикрытием для определённого неморального факта — возрастания отвращения к Саре. Это отвращение вызывается весьма естественной, весьма индивидуальной причиной — его личной печалью. Эта печаль и есть мерило его отвращения. Конечно!

Ещё более отвратительное лицемерие сказывается при свидании Рудольфа с умирающей графиней Мак-Грегор.

После разоблачения той тайны, что Флёр де Мари — дочь Рудольфа и графини, Рудольф подходит к последней «с угрожающим, безжалостным видом». Она молит его о пощаде.


«Нет Вам пощады», — отвечает он. — «Проклятие Вам... Вам, моему злому духу и злому духу моего рода!»

Итак, он хочет отомстить за «род». Далее он рассказывает графине, как он, в искупление своего покушения на жизнь отца, возложил на себя крест хождения в мир, где он награждает добрых и наказывает злых. Рудольф терзает графиню, он отдаётся весь чувству раздражения, но в своих собственных глазах он выполняет только задачу, которую он поставил себе после 13 января — «преследовать зло».

Когда он направляется к выходу, Сара восклицает: «Сжальтесь надо мною, я умираю!»

««Умри, проклятая!» — говорит Рудольф, задыхаясь от бешенства».

Последние слова — «задыхаясь от бешенства» — открывают нам чистые, критические и моральные мотивы его поступков. Именно это бешенство заставило его поднять меч на его, как выражается г-н Шелига, блаженной памяти высокого родителя. Вместо того чтобы бороться с этим злом в себе самом, он, как чистый критик, старается побороть его в других.

В конце концов Рудольф сам упраздняет свою католическую теорию наказания. Он хотел отменить смертную казнь, превратить наказание в покаяние, однако только до тех пор, пока убийца убивает чужих людей и не трогает членов рудольфовой семьи. Рудольф приемлет смертную казнь, лишь только убийство поражает одного из его родных; ему нужно двоякое законодательство: одно для своей собственной особы, другое для простых смертных.

От Сары он узнаёт, что Жак Ферран виновен в смерти Флёр де Мари. Он говорит самому себе:

«Нет, этого мало... огнём горит во мне жажда мести!.. какая жажда крови!.. какое спокойное и продуманное бешенство!.. Пока я не знал, что одной из жертв этого чудовища было моё дитя, я говорил себе: смерть этого человека была бы бесплодна... Жизнь без денег, жизнь без удовлетворения его бешеной чувственности будет долгой и двойной пыткой... Но это моя дочь!.. Я убью этого человека!»

И он стремительно мчится, чтобы убить Жака Феррана, но находит его в таком состоянии, которое делает убийство излишним.

«Добрый» Рудольф! Лихорадочный пыл его мстительности, его жажда крови, его спокойное и продуманное бешенство, его лицемерие, казуистически прикрашивающее всякое злонамеренное движение его души, — всё это как раз те дурные страсти, в наказание за которые он другим выкалывает глаза. Только счастливые случайности, деньги и ранг избавляют этого «доброго» от каторги.


«Могущество критики» делает этого Дон Кихота, в виде компенсации за его ничтожество во всех других отношениях, «добрым жильцом», «добрым соседом», «добрым другом», «добрым отцом», «добропорядочным буржуа», «добрым гражданином», «добрым принцем» и как там ещё гласит дальше эта гамма хвалебных песнопений г-на Шелиги. Это больше, чем все результаты, добытые «человечеством во всей его истории». Этого достаточно, чтобы Рудольф мог дважды спасти «мир» от «гибели».


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

КРИТИЧЕСКИЙ СТРАШНЫЙ СУД

Критическая критика дважды через Рудольфа спасла мир от гибели, но только для того, чтобы теперь самой провозгласить гибель мира.

И я слышал и видел, как вознёсся над Цюрихом могучий ангел по имени Хирцель и пустился вдаль, прорезывая небесную сферу. И в своих руках он держал раскрытую книжку, как будто выпуск V «Allgemeine Literatur-Zeitung». И поставил он правую ногу на массу, а левую ногу на Шарлоттенбург. И закричал он громким голосом, словно лев зарычал, и слова его поднялись подобно голубю — цирп! цирп! — в сферу пафоса и к громоподобным аспектам критического страшного суда.

«Когда, наконец, всё соединится против критики, — и срок этот, истинно, истинно говорю вам*, уже недалёк, — когда весь разрушающийся мир, — ему было предназначено судьбой бороться со святыми, — сгруппируется вокруг неё для последнего натиска, тогда мужество критики и её значение получат величайшее признание. Исход борьбы не должен нас тревожить. Всё закончится тем, что мы подведём счёты с отдельными группами, — и мы отделим одних от других, подобно тому как пастырь отделяет козлищ от овец, и мы поставим овец одесную, а козлищ ошуюю — и выдадим всеобщее свидетельство о бедности вражескому рыцарству, — это духи дьяволов, они обходят все страны мира и собирают их на борьбу к великому дню господа, всемогущего творца, — и изумлены будут живущие на земле»[89].


И когда ангел это возглашал, гремели голоса семи громов;

«Dies irae, dies illa Solvet saeclum in favilla.

Judex ergo cum sedebit, Quidquid latet, adparebit,

Nil inultum remanebit.

Quid sum, miser, tune dicturus?» etc.*

Вы услышите гул битв и клики воинств. Всё это должно сперва, произойти. Ибо восстанут лжехристос и лжепророки, гг. Бюше и Ру из Парижа, гг. Фридрих Ромер и Теодор Ромер из Цюриха, и скажут: се есть Христос! Но тогда явится знамение братьев Бауэров в критике, и исполнится слово Писания о творении Бауэров [Bauernwerk**]:

«Когда волы идут попарно в ряд, Тогда и пахота идёт на лад»[90].

_______

ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ

Как мы после узнали, погиб не мир, а критическая «Literatur-Zeitung».

 


* — Искажённый Рейхардтом псевдоним Чарлза Диккенса — «Боз». Ред.

* — заранее, независимо от опыта. Ред.

* — самым пренебрежительным образом. Ред.

* — чистая деятельность. Ред.

* — буквально: чёрный зверь, т. е. страшилище, предмет ненависти. Ред.

* «Не останавливаясь на пресекающих всякие возражения объяснениях фабрикантов реформ, из которых одни винят в общей нужде трусость и неспособность правительства, другие — заговорщиков и мятежи, третьи — невежество и общую испорченность», и т. д. Ред.

 

* — с самого начала. Ред.

** — наконец, в конце концов. Ред.

 

* — «значение». Ред.

* — «рабство укоренилось в силу права, общего всем народам» (Дигесты, книга I, титул I, фрагмент 4). Ред.

* — «факт, относящийся к материальной природе». Ред.

** — «факт, относящийся к духовной, интеллектуальной жизни». Ред.

* — по специальности. Ред.

* — в абстрактном виде. Ред.

* — рабочий. Ред.

 

* — нам запрещён доступ к земле, воде, воздуху и огню (парафраз древнеримской формулы изгнания из отечества). Ред.

* — право пользования своей вещью и злоупотребления ею. Ред.

** — логическая ошибка, состоящая в доказывании какого-нибудь тезиса при помощи такого аргумента, который сам имеет силу только при допущении истинности доказываемого тезиса. Ред.

* — С превращением причины прекращается и действие. Ред.

* — «стоимость». Ред.

** — «значимость». Ред.

* — Разделяй и властвуй. Ред.

* — домика для тайных свиданий. Ред.

** — женщины лёгких нравов. Ред.

* — в абстрактном виде. Ред.

* — «привратник». Ред.

** — «лавочник». Ред.

*** — «консьержем». Ред.

* — после праздника, т. е. после того, как событие уже произошло, с запозданием. Ред.

* Игра слов: Hirsch — фамилия, «Hirsch» — «олень». Ред.

* Игра слов: «Feuerbach» — «огненный поток», «Feuerkessel» — «паровой котёл» (буквально: «огненный котёл»). Ред.

* — «басня учит». Ред.

* — на войне как на войне! Ред.

* — по преимуществу, в истинном значении слова. Ред.

* — буквально: «гусиные лапки». Ред.

** Игра слов; «Gans» — «гусь», в переносном смысле — олицетворение глупости. Ред.

* — причина самой себя. Ред.

* — для вящей славы бога. Ред.

* — чистая деятельность. Ред.

* — бывших. Ред.

** — боязнь пустоты. Ред.

*** — без разбора, вперемешку. Ред.

**** — собеседник корреспондента, выражающий взгляды берлинского кружка. Ред.

* — пусть не хватает сил, но желание всё же заслуживает похвалы. Ред.

 

* — там и сям. Ред.

* — титулование князей и епископов. Ред.

* — буквально: «цветок Марии» или «цветок Мария»; по-немецки же слово «Маrienblume», которым Шелига называет Флёр де Мари, означает «маргаритка». Ред.

 

* — первым среди равных. Ред.

* — права возмездия по принципу: око за око. Ред.

* — т. е. Флёр де Мари. Ред.

* — rosiere — непорочная девушка, награждаемая за добродетель венком из роз. Ред.

* — по специальности. Ред.

* — забавный, развлекательный. Ред.

* — безнадёжному должнику. Ред.

* — буквально: «бог из машины» (в античном театре актёры, изображавшие богов, появлялись на сцене с помощью особых механизмов); в переносном смысле — неожиданно появляющееся лицо, которое спасает положение. Ред.

* — наедине, с глазу на глаз. Ред.

* — В этом абзаце разрядкой даны иронические вставки Маркса. Ред.

* — «День гнева, этот день разрушит мир, превратив его в пепел. Когда воссядет судия, то откроется всё сокровенное, и ничто не останется без возмездия. Что я скажу тогда, несчастный?» и т. д. (из католического гимна о страшном суде). Ред.

** — Игра слов: «Bauernwerk» означает здесь «творение Бауэров», а также «крестьянская работа» и «грубая, топорная работа». Ред.


[1] «Святое семейство, или Критика критической критики. Против Бруно Бауэра и компании» — первое совместное произведение К. Маркса и Ф. Энгельса. Эта работа, написанная в сентябре — ноябре 1844 г., вышла в свет в феврале 1845 г. во Франкфурте-на-Майне.

«Святое семейство» — шуточное прозвище братьев Бауэров и их последователей, группировавшихся вокруг «Allgemeine Literatur-Zeitung» («Всеобщей литературной газеты»). Выступая против Бауэров и других младогегельянцев (или левогегельянцев), Маркс и Энгельс подвергают вместе с тем критике и идеалистическую философию самого Гегеля.

Глубокие разногласия с младогегельянцами обнаружились у Маркса уже летом 1842 г., когда в Берлине образовался кружок так называемых «Свободных». Став в октябре 1842 г. редактором «Rheinische Zeitung» («Рейнской газеты»), в которой сотрудничали и некоторые берлинские младогегельянцы, Маркс воспротивился опубликованию в газете бессодержательных, претенциозных статей, исходивших от кружка «Свободных», оторванного от действительной жизни и поглощённого абстрактными философскими спорами. За два года, прошедшие после разрыва Маркса со «Свободными», теоретические и политические разногласия между Марксом и Энгельсом, с одной стороны, и младогегельянцами, с другой, приняли глубочайший, непримиримый характер. Это объяснялось не только переходом Маркса и Энгельса от идеализма к материализму и от революционного демократизма к коммунизму, но и той эволюцией, которую проделали за это время братья Бауэры и их единомышленники. На страницах «Allgemeine Literatur-Zeitung» Бауэр и его группа отреклись от «радикализма 1842 г.», и от «Rheinische Zeitung» как наиболее яркого его выражения; они скатились к самому пошлому, вульгарному субъективному идеализму — к пропаганде «теории», согласно которой лишь избранные личности, носители «духа», «чистой критики» являются творцами истории, а масса, народ, служит якобы лишь косным материалом, балластом в историческом процессе.

Разоблачению этих вредных, реакционных идей и защите своих новых, материалистических и коммунистических воззрений Маркс и Энгельс решили посвятить свой первый совместный труд.

Во время десятидневного пребывания Энгельса в Париже был разработан план книги, названной сначала «Критика критической критики. Против Бруно Бауэра и компании», были распределены её разделы и написано «Предисловие». Энгельс написал свои разделы ещё до отъезда из Парижа. Маркс, на долю которого досталась большая часть книги, продолжал работать над ней до конца ноября 1844 года; при этом он значительно увеличил намеченный объём книги, использовав для написанных им разделов часть экономическо-философских рукописей, над которыми он работал весной и летом 1844 г.,а также свои исследования по истории французской буржуазной революции конца XVIII в. и ряд своих выписок и конспектов. В процессе печатания книги Маркс дополнил заголовок словами: «Святое семейство». В оглавлении книги было указано, какие разделы написаны Марксом и какие Энгельсом (см. содержание настоящего тома, стр. 646—648). То обстоятельство, что объём книги, при небольшом формате, превысил 20 печатных листов, избавило её, согласно существовавшим тогда в ряде германских государств правилам, от предварительной цензуры.—3.

 

[2] «Allgemeine Literatur-Zeitung» («Всеобщая литературная газета») — немецкий ежемесячник, издавался младо-гегельянцем Б. Бауэром в Шарлоттенбурге с декабря 1843 по октябрь 1844 года.

[3] Имеется в виду опубликованная в I и II выпусках «Allgemeine Literatur-Zeitung» (декабрь 1843 г. и январь 1844 г.) статья К. Рейхардта «Сочинения о пауперизме». — 9.

 

[4] «Muhleigner» (буквально: «собственник мельницы») — не существующее в немецком языке слово, образованное путём перевода английского слова mill-owner — владелец фабрики, фабрикант. Энгельс высмеивает здесь сотрудника «Allgemeine Literatur-Zeitung» Ю. Фаухера, который употреблял в своих статьях образованные им на английский манер слова. — 12.

 

[5] Энгельс имеет в виду статью Ю. Фаухера «Злободневные вопросы английской жизни», помещённую в VII и VIII выпусках «Allgemeine Literatur-Zeitung» (июнь и июль 1844 г.).—12.

 

[6] Лига против хлебных законов была основана в 1838 г. манчестерскими фабрикантами Кобденом и Брайтом. Так называемые хлебные законы, направленные на ограничение или запрещение ввоза хлеба из-за границы, были введены в Англии в интересах крупных землевладельцев-лендлордов. Выставляя требование полной свободы торговли, Лига добивалась отмены хлебных законов с целью снижения заработной платы рабочих и ослабления экономических и политических позиций земельной аристократии. В своей борьбе против землевладельцев Лига пыталась использовать рабочие массы. Однако именно к этому времени передовые рабочие Англии встали на путь самостоятельного политически оформленного рабочего движения (чартизм).

Борьба между промышленной буржуазией и земельной аристократией из-за хлебных законов закончилась принятием в 1846 г.билля об их отмене. — 14.

 

[7] Борьба за законодательное ограничение рабочего дня десятью часами началась в Англии ещё в конце XVIII в. и с начала 30-х годов XIX в. охватила широкие массы пролетариата. Поскольку представители земельной аристократии стремились использовать этот популярный лозунг в своей борьбе против промышленной буржуазии, они выступали в парламенте в защиту билля о десятичасовом рабочем дне; с 1833 г. во главе сторонников этого билля в парламенте стоял «тори-филантроп» лорд Эшли. — 14.

 

[8] Слова Б. Бауэра из его книги «Die gute Sache der Freiheit und meine eigene Angelegenheit». Zurich und Winterthur, 1842 («Правое дело свободы и моё собственное дело». Цюрих и Винтертур, 1842). — 17.

 

[9] Речь идёт о статье «Г-н Науверк и философский факультет», помещённой в VI выпуске «Allgemeine Literatur-Zeitung» (май 1844 г.) за подписью «J.» — начальная буква фамилии Юнгница (Jungnitz). — 18.

 

[10] Имеется в виду смещение с должности Б. Бауэра, которого прусское правительство в октябре 1841 г. временно, а в марте 1842 г. окончательно лишило права читать лекции в Боннском университете за его работы, посвящённые критике библии. — 18.

 

[11] Энгельс разбирает и цитирует в этом разделе опубликованную в V выпуске «Allgemeine Literatur-Zeitung» (апрель 1844 г.) рецензию Э. Бауэра на книгу: Flora Tristan. «L'Union ouvriere». Paris, 1843 (Флора Тристан. «Рабочий союз». Париж, 1843). — 20.

 

[12] G. W. F. Hegel. «Phanomenologie des Geistes» (Г. В. Ф. Гегель. «Феноменология духа»). Первое издание этой работы вышло в 1807 году. При работе над «Святым семейством» Маркс пользовался томом II второго изда-ния Сочинений Гегеля (Hegel. Werke. 2-te Aufl., Bd. II, Berlin, 1841). — 23.

 

[13] Из стихотворения Шиллера «Дева с чужбины». — 24.

[14] Речь идёт о книге: Р. J. Proudhon. «Qu'est-ce que la propriete? ou Recherches sur le principe du droit et du gouvernement» (П. Ж. Прудон. «Что такое собственность? или Исследование о принципе права и власти»); первое издание вышло в Париже в 1840 году. Маркс цитирует по парижскому изданию 1841 года.

Книга «Что такое собственность?», написанная с противоречивой мелкобуржуазной точки зрения, при своём выходе в свет произвела сильное впечатление содержавшимися в ней острыми нападками на частную собственность. Всестороннюю критическую оценку этой книги Маркс дал в своей статье «О Прудоне», опубликованной в форме письма к редактору «Social-Demokrat» Швейцеру в 1865 году.

Критикуемая Марксом в данном разделе «Святого семейства» статья Э. Бауэра «Прудон» помещена в V выпуске «Allgemeine Literatur-Zeitung» (апрель 1844 г.). — 25.

 

[15] Маркс имеет в виду объединявшуюся вокруг парижской газеты «La Reforme» («Реформа») политическую группировку, в которую входили мелкобуржуазные демократы-республиканцы и мелкобуржуазные социалисты. — 26.

 

[16] «Deutsch-Franzosische Jahrbuchen («Немецко-французский ежегодник») — издавался в Париже под редакцией К. Маркса и А. Руге на немецком языке. Вышел в свет только первый, двойной выпуск в феврале 1844 года. В нём были опубликованы произведения К. Маркса: «К еврейскому вопросу» и «К критике гегелевской философии права. Введение», а также произведения Ф. Энгельса: «Наброски к критике политической экономии» и «Положение Англии. Томас Карлейль. «Прошлое и настоящее»» (см. настоящее издание, том 1, стр. 382—413, 414—429, 544—571, 572—597). Эти работы знаменуют окончательный переход Маркса и Энгельса к материализму и коммунизму. Главной причиной прекращения выхода журнала были принципиальные разногласия Маркса с буржуазным радикалом Руге. — 34.

 

[17] G. W. F. Hegel. Werke. Bd. VIII, S. 256, Berlin, 1833. «Grundlinien der Philosophie des Rechts», § 190 (Г. В. Ф. Гегель. Сочинения. Т. VIII, стр. 256, Берлин, 1833. «Основы философии права», § 190). Первое издание этой работы вышло в Берлине в 1821 году. — 44.

 

[18] J. В. Say. «Traite d'economie politique». Первое издание вышло в Париже в 1803 г., цитируемое Марксом третье издание — в 1817 году. — 47.

 

[19] Слова из произведения Ш. Конта «Traite de la propriete». T. I, p. 52, Paris, 1834 («Трактат о собственн






Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...

Организация стока поверхностных вод: Наибольшее количество влаги на земном шаре испаряется с поверхности морей и океанов (88‰)...

Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Папиллярные узоры пальцев рук - маркер спортивных способностей: дерматоглифические признаки формируются на 3-5 месяце беременности, не изменяются в течение жизни...





© cyberpedia.su 2017 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.058 с.