ПЕРВЫЙ ПРАЗДНИК В АМФИТЕАТРЕ — КиберПедия 

Кормораздатчик мобильный электрифицированный: схема и процесс работы устройства...

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...

ПЕРВЫЙ ПРАЗДНИК В АМФИТЕАТРЕ



 

А что же находится выше, «8»?

Бьют часы. Три длинных удара. Мы спешим на центральную плошадь с древней яблоней. Перед нами идут другие боги‑ученики в таких же белых тогах. Здесь есть люди самых разных возрастов, появившиеся в том обличье, какое они имели во время последнего пребывания на Земле. Мы разглядываем друг друга, удивленные, что нас так много, стараемся угадать, что в нас может быть такого выдающегося, что мы удостоились чести оказаться здесь.

Жестами молодая девушка в шафранно‑желтой тоге приглашает нас занять место в очереди.

– Это ора* (* L'heure (франц.) – час.), – шепчет Эдмонд Уэллс.

– Не знаю, у меня нет часов. Учитель улыбается.

– Ты не понял. Это не час, а ора, греческая полубогиня. Так они называются.

– Их двадцать четыре?

– Нет, – шепчет он мне на ухо. – Только три. Это Эвномия, покровительница законного порядка, Дике, покровительница справедливости, и Ирена – мира. Все они дочери Зевса, верховного бога, и Фемиды, богини правосудия, и считаются полубогинями.

По тому, как ора расставляет нас в линию, я думаю, что речь идет о первой полубогине. В греческом языке приставка «ей» означает «хороший», как эвфония значит благозвучие, а эйфория – блаженство. А в случае с нашей орой, это хорошее имя.

Ученики по очереди подходят к ней, Эвномия отмечает их в списке и указывает, куда идти. Когда я называю свое имя, ора пристально смотрит мне в лицо. Может быть, она тоже спрашивает себя, не «тот ли это, кого ждут»?

Но она ограничивается тем, что указывает мне на северный проспект, ведущий к амфитеатру.

Перед входом новая очередь. Другая ора, наверняка Дике, тоже сравнивает имена по списку. Проходя мимо, я заглядываю ей через плечо и замечаю, что имя Жюля Верна вычеркнуто и заменено на… Эдмон‑да Уэллса. Неужели мой учитель вот так вдруг заменил убитого писателя?

Я говорю «Пэнсон» и получаю в обмен коробку. Сгорая от любопытства, спешу ее открыть. Там находится крест величиной с ладонь, в верхней части которого имеется полукруглая дужка из прозрачного стекла и цепочка, чтобы вешать его на шею. Ниже три колесика с выгравированным на каждом буквой.

– Этот крест с дужкой у древних египтян обозначал понятие «жизнь» и соответствовал иероглифу «anch», – говорит Эдмонд Уэллс. – Еще его называют скипетром богов.

Скипетр богов… Я переворачиваю крест и вижу на обратной стороне номер: 142 857, как и номер моей виллы.

Не удаляясь от моего наставника и друга, я вхожу в амфитеатр. Скамьи по кругу, центральная сцена. Он похож на любой античный амфитеатр. Вокруг ученики собрались небольшими группами и беспокойно обсуждают что‑то.



– Как будто в детском сне, – говорю я. Учитель предлагает другую версию. – …Или в книге. Как будто кто‑то написал произведение с такими декорациями. И чатателю достаточно склониться над ней, чтобы книга ожила. И мы там внутри.

Я, мало убежденный, пожимаю плечами, но он невозмутимо продолжает:

– Какой‑нибудь писатель перечитал всю греческую мифологию, чтобы оживить ее, и чтобы мы могли это лучше ощутить. По‑моему, «все начинается с романа и все им заканчивается».

Я начинаю понимать его мысль.

– В таком случае, этот писатель наблюдает за нами, как за персонажами. Но закончил ли он свою историю? Может быть, он начал с конца, а может, узнает все одновременно с нами, его творениями?

Он смотрит на меня полушутливо, полусерьезно.

Девушка в желтой тоге, с венком из цветов и фруктов, предлагает нам отойти в сторону, чтобы дать проход другим прибывающим.

– Третья ора?

– Вряд ли. Она больше похожа на другую полубогиню – Флору.

Она так близко, что я чувствую ее запах. Смесь ландышей и лилий. Если это покровительница цветов, то скорее всего весенних. Я любуюсь ее огромными золотистыми глазами, льняными волосами и хрупкими руками. Я даже делаю движение, чтобы прикоснуться к ней, но Эдмонд Уэллс меня удерживает.

Я рассматриваю своих соучеников, рассевшихся по скамьям амфитеатра. Знаменитостей немало, среди них я узнаю сидящих вперемежку: художника Анри де Тулуз‑Лотрека, романиста Гюстава Флобера, Этьена де Монгольфьера, одного из братьев‑изобретателей воздушного шара, керамиста Бернара Па‑лисси, художника‑импрессиониста Клода Моне, авиатора Клемана Адера, скульптора Огюста Родена. Есть и женщины: актриса Сара Бернар, скульптор Камилла Клодель, ученая‑физик Мария Кюри, актриса Симона Синьоре, танцовщица и шпионка Мата Хари.



Эдмонд Уэллс очень по‑светски подходит к последней.

– Добрый день, меня зовут Эдмонд Уэллс, а это мой друг Мишель Пэнсон. А вы не Мата Хари?

Молодая темноволосая женщина утвердительно кивает. Мы обмениваемся взглядами, не зная, как продолжить разговор.

Тихо опускается вечер, и мы рассаживаемся по скамьям. В небе появляются не одна, а три луны, образующие треугольник. Вершина горы Олимп по‑прежнему скрыта в облаках.

Громким голосом я задаю мучающий меня вопрос:

– Что же там, наверху? Винсент Ван Гог отвечает первым:

– Серое с золотисто‑коричневыми отблесками, немного оранжевого и голубого.

Мата Хари выдыхает:

– Тайна.

Жорж Мельес произносит задумчиво:

– Волшебство.

Гюстав Эйфель говорит вполголоса:

– Архитектор Вселенной. Симона Синьоре добавляет:

– Режиссер фильма.

Мария Кюри выговаривает мечтательно:

– Последний Принцип. Сара Бернар колеблется: – …Мы на Олимпе. Может, там… Зевс? Резкий голос позади нас обрывает споры.

– Ничего там нет.

Мы оборачиваемся. И видим невысокого типа с белокурыми волосами, в круглых очках, с каштановой бородой.

– Там наверху ничего нет. Ни Зевса, ни Архитектора, ни волшебства… Ничего. Там кругом только снег и туман. Как на любой горе.

Когда он с уверенностью произносит эти слова, на вершине вдруг загорается свет и начинает мигать, как фары в тумане.

– Вы видели? – спрашивает Мельес.

– Видел, – продолжает бородатый. – Я видел свет. Просто свет. «Они» включили прожектор на верхушке, чтобы у вас воображение заработало. А вы и любуетесь, как комары на лампу. Все это декорация и сценические трюки.

– Да кто вы, в конце концов, такой, чтобы быть настолько категоричным? – спрашивает Сара Бернар раздраженно.

Мужчина сгибается в поклоне:

– Пьер Жозеф Прудон, к вашим услугам.

– Прудон? Теоретик анархизма? – осведомляется Эдмонд Уэллс.

– Собственной персоной.

Я слышал об этом бунтаре, но не знал, как он выглядит. Чем‑то похож на Карла Маркса. Наверняка в ту эпоху в моде была борода и длинные волосы. Высокий гладкий лоб и зачесанные назад волосы делают его шевелюру похожей на прическу с бантом. Он добавляет:

– Прудон: атеист, анархист, нигилист, чем и горжусь.

– Но вы ведь были реинкарнированы… – говорит Сара Бернар.

– Да. Однако я не верил в реинкарнацию.

– И вы стали ангелом…

– Стал. Однако я не верил в ангелов.

– А теперь вы бог‑ученик…

– Да. И я стану «богом атеистов», – заявляет Прудон, довольный собственной формулировкой. – Ну а вы, скажите честно, вы верите в эту школу богов? Думаете, мы что, экзамены по демиургии будем сдавать?

К дискуссии присоединяется новый ученик. Он явно страдает сильным косоглазием, которое пытается преодолеть.

– Там, наверху, – восклицает он вдохновлен‑но, – наверняка есть что‑то очень сильное и красивое. Мы всего лишь боги‑ученики, маленькие боги. А там Великий Бог.

– И как вы себе его представляете? – спрашиваю я.

– Я представляю себе что‑то, что нас превосходит по мощи, по величию, по сознанию, по всему, – говорит он, как в экстазе.

Нового ученика зовут Люсьен Дюпре. Он рассказывает, что был офтальмологом и страдал косоглазием, и что он пытался помочь другим видеть лучше.

Прежде чем понял, что единственный способ видеть – это видеть душой.

– Охота вам нести всякую чепуху, – заявляет Прудон. – Я вот не боюсь утверждать, что нет ни Бога, ни начальника.

Среди учеников слышится шепот неодобрения. Анархист продолжает:

– Я как святой Томас. Верю только в то, что вижу. А вижу я людей, собранных на каком‑то острове, которые, в то время как столько религий запрещали произносить это слово, продолжают упиваться именем Бога. Бог тут, Бог там. Вы считаете себя верующими, а на самом деле вы лишь сборище богохульников. Впрочем, что такое Бог? У нас что, специальные полномочия? Я констатирую лишь, что потерял свои атрибуты ангела. Раньше я летал и пересекал материю. Теперь я голоден, я хочу пить, на меня нацепили тогу, от которой все тело чешется.

Он прав. Грубая ткань мне тоже неприятна, и при одном слове «голод» желудок сжимается и зовет на помощь. Прудон продолжает:

– Я заявляю, что все эти декорации из картона, эта гора в дыму, все это липа.

В этот момент раздается короткий глухой звук.

Появляется кентавр с огромным барабаном на ремне, в который он бьет двумя палочками.

Затем появляется второй, третий, затем целая процессия из двадцати бьющих в унисон в барабаны кентавров.

Они приближаются шеренгой, идут вдоль амфитеатра, затем располагаются вокруг нас, и никто больше не движется. Барабаны звучат все громче и громче. Наши грудные клетки вибрируют. Их уже не меньше ста, и барабанный бой не прекращается. Ритм отдается во всем моем теле, в висках, груди, в руках и ногах. Я ощущаю каждую косточку в отдельности и весь скелет целиком.

Кентавры, похоже, начали что‑то вроде вибрирующего диалога. Одни начинают импровизированные соло, другие подхватывают его в том же мотиве.

Неожиданно конское ржание приводит построение в замешательство.

Появляется женщина на коне, сидящая, как амазонка. На ней каска и серебряная тога, в руках копье, а сидящая на плече сова внимательно разглядывает присутствующих. Кентавры замирают с поднятыми вверх барабанными палочками.

В повисшей тишине женщина занимает место в середине арены. Она ростом тоже не меньше двух метров. Как и Дионис. Наверняка, как и все боги‑учителя.

Она говорит, тщательно отделяя слова:

– Вы действительно очень, очень многочисленный курс. И к тому же, еще не все ученики прибыли. Вас около сотни, остальные присоединятся вечером. Никогда раньше здесь не было столько учеников. В итоге вас будет сто сорок четыре.

– Двенадцать раз по двенадцать, – шепчет Эдмонд Уэллс мне на ухо. – Как сто сорок четыре ребенка Адама и Евы, сто сорок четыре первых человека…

Женщина бьет копьем о землю, как бы пытаясь навести порядок в шумящем классе.

– Для каждого курса мы набираем ангелов, бывших смертными в одной культуре и одной стране. Таким образом, нет национализма, приводящего к закулисным объединениям. В этом году мы решили собрать бывших французов.

Богиня обводит глазами амфитеатр. Все замерли на местах. Даже Прудон молчит.

Она бесшумно спрыгивает на землю.

– Здесь, – продолжает она, – вы будете «богами народов», как некоторые бывают «пастухами стадов». Здесь вы научитесь быть хорошими пастухами.

Пока она прогуливается по арене, сова взлетает в воздух и улетает.

– Обучение будет проводится в две сессии, во время которых вашим образованием займутся двенадцать богов‑учителей. Вот их список:

1. Гефест. Бог кузнечного дела.

2. Посейдон. Бог морей.

3. Арес. Бог войны.

4. Гермес. Бог путешествий.

5. Деметра. Богиня плодородия.

6. Афродита. Богиня любви. Во второй сессии выступят:

7. Гера. Богиня семьи.

8. Гестия. Богиня очага.

9. Аполлон. Бог искусств. 10. Артемида. Богиня охоты. 11. Дионис. Бог праздников, с которым вы уже знакомы.

В заключение я сама встану за кафедру: 12. Афина. Богиня мудрости.

Не знаю почему, но из всех этих имен только одно остается во мне: Афродита, богиня любви… Да, она хорошо произнесла это имя. У меня странное чувство, как будто я его уже знал. Или как будто она была членом семьи из моего прошлого. Или моего будущего.

Сделав еще несколько шагов, богиня продолжает: – …К этим двенадцати богам‑учителям добавятся дополнительные боги. Для первой сессии это будут Сизиф, Прометей и Геракл. Для второй – Орфей, Эдип и Икар. Кроме того, с преамбулой подготовительного курса выступит Кронос, бог времени. Гермафродит окажет вам в случае необходимости психологическую помощь и постоянно будет в вашем распоряжении.

Трибуны снова начинают шуметь, но Афина еще не закончила. Она снова бьет копьем по земле.

– Добавлю, что здесь, как и в любом сообществе, необходимо подчиняться строгим правилам поведения.

1. Никогда не выходить за границы Олимпии после того, как часы пробьют десять ударов, отмечающих двадцать два часа.

2. Никогда не подвергать насилию никакого жителя острова, будь то бог, химера или другой ученик. Здесь мы находимся в оплоте мира, в святилище.

3. Никогда не пропускать занятий.

4. Никогда не расставаться со своим крестом, этим предметом в форме украшения, который был передан вам в футляре. Вы должны постоянно носить его на шее. Он будет служить вам удостоверением и окажется полезен в работе.

 

Снова гомон на трибунах, на который Афина, понимающая любопытство, вызванное ее словами, отвечает уточнением.

– Знайте, что вне стен Олимпии вы практически беззащитны. Остров полон опасностей, которые ваше воображение не в силах представить.

Шум не только не стихает, но еще больше усиливается.

– К тому же, – добавляет она, повысив голос, – здесь есть некто, могущий отбить у вас всякое желание попутешествовать. Дьявол собственной персоной.

Произнеся это слово, она сама содрогается от ужаса.

На этот раз она вызывает настоящий гвалт. Ее копье уже не способно утихомирить шум, и кентавры вынуждены бить в барабаны, чтобы заставить нас замолчать. У каждого свое представление о дьяволе. Барабанный бой прекращается. Афина заключает:

– Первое занятие завтра. Бог Кронос, отвечающий за время, будет ждать вас на вводную лекцию. Я настаиваю на том, чтобы занятия проходили спокойно, в ясности души и чистоте ума.

Именно в этот момент раздается ужасный предсмертный крик.

 

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: КРИК

 

 

Жизнь часто начинается и заканчивается криком. У древних греков солдаты во время атаки должны были кричать «А‑ла‑ла».чтобы подбадривать друг друга. Древние германцы вопили в щиты, чтобы вызвать эффект резонанса, который пугал лошадей противника. В кельтской мифологии упоминается Хопер Ноз, ночной крикун, который воплями загонял путешественников в ловушки. В Библии говорится про сына Иакова Рувима, который мог до смерти напугать криком любого, кто его слышал.

Эдмонд Уэллс «Энциклопедия относительного и абсолютного знания», том 5

 

 

ПЕРВОЕ ОФИЦИАЛЬНОЕ УБИЙСТВО

 

Крик длится долго, а потом неожиданно прекращается.

Мы обеспокоенно переглядываемся. Кричали, кажется, где‑то за амфитеатром. Сова Афины летит в этом направлении, а кентавры уже галопом скачут туда. Мы спешим за ними.

Кентавры, вскоре окруженные плотной толпой, уже обступили место, где я, с трудом протиснувшись, вижу лежащую на спине жертву с раскинутыми в стороны руками. На месте сердца огромная дыра, через которую видно землю. Как и у Жюля Верна, плоть вокруг раны обожжена.

Меня пробирает дрожь. Когда я был ангелом, мне казалось, что я навсегда избавлен от страха смерти. Оказавшись здесь во плоти, я вновь обрел этот древний страх. Значит, я снова стал в каком‑то смысле смертным. Я могу не только страдать, но и умереть.

Почему боги отказались от привилегий ангелов?

Уже совсем стемнело, и один из учеников подносит к искаженному ужасом лицу жертвы факел, который освещает и потрясенных присутствующих. Я спрашиваю:

– Кто это?

– Его звали Дебюсси, Клод Дебюсси, – шепотом говорит какой‑то меломан.

Автор «Послеполуденного отдыха фавна» был среди нас и исчез, а я его даже не узнал.

– Кто это сделал? – обеспокоенно спрашивает кто‑то.

– Дьявол… – выдвигает предположение мистик Люсьен Дюпре.

– А почему бы не ваш «Великий Бог»? – иронизирует Прудон. – Поскольку предполагается, что он бог справедливости, почему бы ему время от времени не наказывать своих прихожан? Раз уж вы в него верите, принимайте и наказания.

Афина озабоченно качает головой. Ее сова летает вокруг, как бы пытаясь определить убийцу.

– Преступник один из вас, – заявляет богиня. – Один из богов‑учеников… Богоубийца.

Богоубийца, впечатляющее слово.

– Кто видел жертву последним? – спрашивает она. Два кентавра уже укладывают тело музыканта на носилки. Они покрывают его тканью, под которой, как мне кажется, оно вдруг шевелится. Я протираю глаза. Это или рефлекторное движение, или у меня галлюцинации. Я бормочу:

– Это не первое преступление. Был еще Жюль Берн.

– Кто это сказал? – восклицает богиня.

Я и не предполагал, что у нее такой хороший слух.

Я прячусь за головами других учеников. Сова вновь начинает кружиться над нами, пристально вглядываясь в лица. Когда она пролетает надо мной, я чувствую колебание воздуха от крыльев.

– Кровь в королевстве богов… Богоубийца наверняка один из ста сорока четырех учеников этого курса.

Лицо богини становится очень жестким.

– Я сумею его найти и покарать. И, верьте мне, наказание будет образцовым. – 144 минус 1, нас теперь только 143, – замечает Прудон, настолько же мало впечатленный преступлением, как и угрозой кары.

Я же в волнении сжимаю рукой висящий на шее крест.

 

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: КРЕСТ

 

 

Крест с дужкой был в Древнем Египте символом богов и царей. Он имеет форму буквы «Т», сверху которой находится дуга. Его также называют «Узлом Исиды», поскольку для египтян эта дуга является символом дерева жизненной энергии, ассоциируемым с Исидой. Кроме того, он напоминает, что достижение реальной или желаемой божественности осуществляется посредством развязывания узлов, имея в виду, что этот акт влечет за собой в прямом смысле слова «освобождение от узлов» души. Этот крест можно обнаружить в руках Ахенатона и большинства других служителей культа Солнца. Во время похоронных церемоний этот особенный крест держали за дужку. Его считали ключом, открывающим путь к вечной жизни и закрывающим зоны, запретные для непосвященных. Иногда его рисовали на лбу, между глаз у только что прошедшего обряд посвящения как обязательство хранить тайну. Тот, кто познал секреты потустороннего мира, не должен открывать их никому, иначе он их забудет.

Копты считали этот крест ключом к вечности.

Крест с дужкой можно встретить у индейцев, для которых он представляет союз активных и пассивных начал, или двух сексуальных символов, объединенных в некой однополой сущности.

Эдмонд Уэллс «Энциклопедия относительного и абсолютного знания», том 5

 

 

ГОЛУБОЙ ЛЕС

 

– Вам не кажется, что мы совершаем огромную ошибку?

Мы с Эдмондом Уэллсом перебираемся через восточную стену Олимпии с помощью связанных простыней.

– Единственный способ узнать это – сделать это, – отвечает он.

Мы медленно спускаемся, а я продолжаю бормотать:

– Жюль Верн сказал мне: «Главное, не ходите туда».

Мои проволочки начинают раздражать учителя.

– Мишель, а чего ты хочешь? Чтобы мы продолжали сидеть на месте и гадать, что же находится на вершине этой горы?

В этом решительном человеке, подстрекающем меня к трансгрессии, я больше не узнаю того Эдмон‑да Уэллса, который учил меня соблюдать правила Империи ангелов.

Когда мы наконец достигаем земли, мои ладони стерты до крови. Мы поспешно прячем простыни в зарослях акаций.

Отсюда видны только две луны, а гора еще более впечатляюща.

Олимп…

Мы идем в высокой траве на восток.

По мере того как мы продвигаемся вперед, местность становится все более пересеченной. Среди тра– вы все чаще и чаще появляются заросли кустов и деревьев, которые наконец переходят в сплошной густой лес. Затем наклон становится меньше, и наш путь среди деревьев ускоряется.

Закатное небо становится багрово‑красным.

Внезапно раздается какой‑то шум. Мы бросаемся на землю, чтобы спрятаться в папоротниках. Медленно приближается человек в белой тоге. Ученик. Я хочу встать и позвать его, но Уэллс удерживает меня за руку и делает знак молчать. Я не понимаю его предосторожности до того момента, как херувимка пролетает над незнакомцем, а потом удаляется в сторону города. Буквально через несколько секунд галопом прибегает кентавр и хватает безрассудного.

– Херувимки следят, кентавры ловят, – шепчет Эдмонд.

Человек‑лошадь уносит нашего незнакомого однокашника куда‑то на юг, и я с беспокойством спрашиваю:

– Что они с ним сделают?

Эдмонд Уэллс задумчиво молчит, пока кентавр не исчезает вдали. Он оглядывается вокруг, чтобы убедиться, что поблизости нет ни херувимок, ни кентавров.

– Если продолжить обратный отсчет, начатый Пру‑доном, нас теперь не 143. Нас 143 минус 1, то есть 142.

Мы продолжаем путь, внимательно оглядывая окрестности. Мы замираем при малейшем шуме, но тишину нарушает только шелест листьев. Поднимается западный ветер. Он усиливается, надувает наши тоги, раскачивает деревья и срывает листья.

Вдалеке я замечаю херувимку, пытающуюся бороться с ветром. Потом она удаляется перед надвигающейся грозой. Думаю, у этих крылатых девчонок есть своя деревня. Возможно, это большое гнездо. Я представляю, как девушки‑бабочки томно нежатся в гнезде, выстланном мхом, веточками и лишайниками.

Топот копыт. Кентавр бежит невдалеке, несомненно в поисках новых трансгрессоров. Мы прячемся в канаве, а он останавливается и нюхает воздух. Раздуваемая ветром грива бьет его по лицу. Он встает на дыбы, чтобы лучше оглядеться, и козырьком прикладывает к глазам ладонь. Затем хватает длинную ветку и начинает колотить по кустам, чтобы выгнать возможных нарушителей. Но порывы ветра в конце концов берут верх над его подозрительностью, и он тоже удаляется в сторону города.

Мы наконец вылезаем из канавы. Ветер постепенно утихает. Мои зубы выбивают дробь.

– Тебе холодно? – спрашивает Эдмонд Уэллс.

– Нет.

– Страшно? Я молчу.

– Боишься богоубийцы? – настаивает Эдмонд.

– Нет.

– Тогда дьявола?

– Тоже нет.

– Тогда чего? Что тебя кентавр поймает?

– Я думал… об Афродите.

Эдмонд Уэллс дружески бьет меня по плечу.

– Не предавайся фантазиям.

– Дионис сказал, что это место Последней Инициации. Так что вполне естественно, что здесь сталкивается самое плохое и самое хорошее, что здесь испытывают абсолютный страх и абсолютное желание. Дьявол и богиня любви…

– Ах, Мишель, ты постоянно попадаешь в силки воображения. Теперь вот влюбился в женщину, которую пока даже не встретил. Сила слова, да? «Богиня любви», ты находишь удовольствие, произнося эти слова…

В лесу наклон делается все более крутым. Небо из красного становится лиловым, из лилового серым, и наконец темно‑синим. Треугольная вершина окутанной облаками горы посылает новый световой сигнал, как будто бросая нам вызов.

Становится еще темнее. Я не вижу больше собственных ног. Я думаю, что лучше было бы отказаться от нашей затеи, и в этот момент снизу раздаются двенадцать ударов, означающих полночь.

Все погружается во мрак. Однако я различаю крошечную светящуюся точку в зарослях папоротников. Светлячок, целый рой взлетает, образуя светящееся облачко на уровне наших глаз.

Эдмонд Уэллс берет одно из светящихся насекомых и сажает на ладонь. Светлячок не улетает. Он начинает светиться еще сильнее. Специалист по муравьям с осторожностью протягивает мне святлячка, который съеживается на моей ладони. Меня удивляет, что такое маленькое создание производит столько света. Конечно, мои зрачки постепенно привыкли к темноте, но это насекомое практически заменяет мне карманный фонарик.

С помощью светлячков мы продолжаем свой путь. Неожиданно другие вспышки света пробиваются сквозь темноту. Мы снова прячемся в канаве и видим поразительную картину: боги‑ученики перемещаются, освещая свой путь молниями. Так значит, наши кресты могут вызывать молнии. Я понимаю, почему Афина была так категорична, когда обвинила в смерти Клода Дебюсси одного из учеников. Плоть вокруг раны была обуглена. Крест с дужкой, возможно, является крестом жизни, но и крестом смерти тоже.

Незнакомцы нас заметили, они выключили кресты. Мы положили светлячков на землю. Мы их больше не видим, они нас – тем более, однако и они, и мы знаем, что нас разделяет примерно пятьдесят метров. Я решаю рискнуть:

– Кто вы?

– А вы? – отвечает женский голос.

– Сперва вы.

Мне отвечает мужской голос:

– Вы первые.

Диалог глухих. Я беру инициативу на себя:

– Давайте встретимся посередине.

– Давайте. Насчет «три». Один… Два… Три… Никто не движется. Это напоминает мне отрывок из энциклопедии Уэллса по поводу парадокса заключенного, который никогда не может полностью доверять своим сообщникам и всегда предпочитает их выдать, чем рисковать быть выданным ими. Однако сейчас меня что‑то смущает. Этот мужской голос… Он кажется мне знакомым. Я с недоверием спрашиваю: – …Рауль?

– Мишель!

В темноте мы наугад бежим навстречу друг другу, встречаемся и самозабвенно брасаемся в объятия. Рауль, Рауль Разорбак. Мой лучший друг. Мой брат. Рауль, молчаливый мальчик, встреченный на кладбище Пер‑Лашез и передавший мне свою страсть к завоеванию неизведанных территорий духовности. Вместе с ним, рядом с ним я отодвинул границы познания территории мертвых. Рауль, истинный изобретатель та‑натонавтики, бесстрашный пионер потустороннего. Он замахивается крестом и направляет его на землю. Вспышка освещает его острое лицо и мое тоже.

– Мишель, ты постоянно следуешь за мной!

Он обнимает меня своими длинными руками. Позади него появляются два других силуэта. Я протираю глаза. Это Фредди Мейер, слепой раввин, поведавший нам секреты каббалы. Фредди, с его круглым лицом и добродушным видом, был пионером групповых полетов с переплетением серебристых нитей и всегда мог короткой шуткой разрядить самую мрачную ситуацию.

– Вселенная и вправду тесна, – восклицает он. – Даже на другую планету нельзя отправиться, не встретив друзей…

Он освещает землю движением креста, и я вижу его лицо.

Слепой на Земле, здесь он обрел зрение. Мэрилин Монро рядом с ним. Мэрилин Монро, непревзойденный секс‑символ, стала подругой раввина в стране ангелов. «Потому что юмор лучше всего соединяет пару», – утверждала она. Звезда потрясающе соблазнительна в струящейся тоге. Я прижимаю ее к себе.

– Ну вот, – говорит Фредди, – не успел обрести плоть, как все поводы стали хороши, чтобы лапать мою жену…

– Афина сказала, что здесь только французы. Но ведь ты, Мэрилин, насколько я помню, американка…

Фредди объясняет, что став его женой, она смогла выбрать национальность. Чтобы больше не расставаться, она объявила себя француженкой, и небесная администрация разрешила это. Со своей стороны, я думаю, что власти Олимпа должны были быть действительно заинтересованы в присутствии эльзасского раввина на этом курсе, если пошли на такое нарушение правил. А может быть, они рассматривают понятие национальности в широком смысле, ведь Мата Хари и Винсент Ван Гог, хоть и скончались во Франции, имели голландское происхождение…

Актриса по‑прежнему восхитительна. Вздернутый нос, голубые глаза, оттененные длинными шелковистыми ресницами, молочный цвет лица, все в ней говорит о смеси силы и хрупкости, нежности и грусти, все меня возбуждает и трогает.

Эдмонд Уэллс тоже выходит из темноты. Между Раулем и моим учителем всегда было некоторое недоверие, но теперь они, кажется, забыли прежние обиды.

– «Любовь как шпага, юмор как щит!», – восклицает Мэрилин, напоминая объединявший нас прежде клич.

В едином порыве мы повторяем наш старый девиз, не беспокоясь больше о херувимках и кентаврах.

– «Любовь как шпага, юмор как щит!»

Наши руки соединяются. Мы снова вместе, и нам хорошо. Столько общих воспоминаний сразу всплывает в памяти.

Когда мы были ангелами, мы вместе отправлялись в космос на поиски планеты, населенной разумными существами, и нашли Красную.

Мы вместе сражались с армией падших ангелов и победили с помощью «Любви как шпаги и юмора как щита».

– Мы были танатонавтами, когда решили открыть континент мертвых, – говорит Фредди Мей‑ер. – Мы были ангелонавтами, когда исследовали Империю ангелов. Теперь, когда мы обнаружили королевство богов, нам нужно новое название.

– Теонавты, от греческого «тео», что значит бог, потому что мы станем исследователями божественного, – говорю я.

– Пусть будет теонавты, – одобряют друзья. Рауль объясняет мне, как обращаться с крестом.

Чтобы произвести вспышку света, нужно повернуть колесико D, а потом нажать на него. Осветив землю, я вижу, что трое моих друзей перепачканы землей.

– Мы прокопали туннель под стеной, в углу, где кусты скрывают выход, – объясняет раввин. – Камни просто складывали на землю. Втроем получилось быстро.

– Давайте продолжим путешествие вместе, – предлагает Эдмонд Уэллс.

Теперь мы впятером поднимаемся по лесу. Мы перебираемся через лощинки, идем по тропинкам. За живой изгородью из кустарника мы попадаем в странное место.

Здесь раскинулась долина, в центре которой течет поток зеленовато‑голубого цвета шириной в несколько десятков метров, светящийся в темноте, как большой освещаемый изнутри бассейн. Вода непрозрачная, но местами в ней можно различить светящиеся точки. Это что‑то вроде водяной версии светлячков. Они‑то и освещают поток.

Никогда не видел настолько интенсивного голубого цвета.

 

I. ТВОРЕНИЕ В ГОЛУБОМ

 

ГОЛУБОЙ ПОТОК

 

Голубой цвет.

Мы долго стоим на месте и смотрим на воду. Светлячки летают над поверхностью, дополняя удивительную картину.

Ветер стих. Кентавров не видно. Если они пошли спать, то как они спят? Стоя, склонив голову, как лошади, или лежа на боку, как люди?

Внизу, в долине, часы бьют один час утра, и в этот момент, к нашему изумлению, над горизонтом появляется яркий луч света. Он пробивает облака, гораздо более мощный, чем те вспышки, что временами появляются на вершине горы. Значит, рассвет здесь наступает в час утра, и я понимаю, что это встает второе солнце. Оно поднимается не так высоко, как первое, и остается красным.

Став ненужными, светлячки незаметно исчезают. Зеленовато‑голубой поток становится лиловым на фоне бежевого песка и светло‑зеленого леса.

Мы идем вдоль берега в поисках брода, но шумный водопад, который напоминает Мэрилин Монро ее съемки в «Ниагаре», преграждает дорогу. Нам не пройти. Ниже по течению поток остается быстрым, но кажется не таким сильным. Стоит ли рискнуть переправиться вплавь или поискать еще?

Звук шагов прерывает споры, и мы быстро прячемся в канаве. Это бог‑ученик, который идет один в нашу сторону. Рауль вскакивает одним прыжком:

– Отец!

Франсис Разорбак кажется гораздо меньше удивленным этой неожиданной встречей, чем его сын.

– Что ты здесь делаешь, Рауль?

– Значит, ты считал меня неспособным стать богом, отец?

Из его тоги выпадает книга. Рауль спешит ее поднять.

Франсис Разорбак объясняет, что после того, как на Земле он выпустил книгу «Смерть, эта незнакомка», здесь он продолжает свою работу над книгой «Мифология». Прибыв сюда, он записал все, что помнил, о философии и древнегреческой мифологии, описанных в его последней книге. Он надеется дополнить эту сотню страниц тем, что обнаружит на острове.

Эдмонд Уэллс заявляет, что его это очень интересует и он тоже продолжает писать более общую «Энциклопедию». Он был бы счастлив включить туда мифологические познания Франсиса Разорбака, наверняка более точные, чем его собственные.

Но Франсис делает отстраняющее движение.

– Чтобы другой пользовался плодами моих исследований? Это слишком легко! У каждого своя работа и свой путь.

– Я считаю, что знания не принадлежат никому, – говорит мой наставник. – Они принадлежат всем. Мне кажется, греческую мифологию мы знаем в основном благодаря Гесиоду. Мы ничего не изобретаем, ничего не создаем, мы лишь перебираем на свой манер знания, существовавшие до нас.

Но Франсис молчит, мало убежденный этими аргументами.

– Не вы изобрели греческую мифологию, господин Разорбак, и я не изобретал квантовой физики. Все это, по сути дела, нам не принадлежит. Мы лишь ленточки, которые связывают цветы в букет.

Лицо Франсиса Разорбака вдруг багровеет.

– Когда я был смертным, я никому не давал свою зубную щетку и никому не позволял есть из моей тарелки. Я не понимаю, почему, став богом, я должен изменить поведение. Все растворяется, рассыпается от бессмысленных смесей. Храните цветы вашего «букета», а я буду хранить мои.

– Но, папа… – пытается вмешаться Рауль.

– Молчи, сын мой, ты в этом ничего не понимаешь, – отрезает Франсис Разорбак.

– Но…

– Мой бедный Рауль. Все время хнычешь, все время жалуешься. Один в один портрет матери. Как и ты, несчастная была постоянно в моей тени, а когда меня не стало, я понял, что вы способны жить лишь по доверенности.

– Но, папа… ведь это ты нас бросил! Разорбак выпрямляется и мерит сына взглядом, под которым тот съеживается.

– Исчезнув, я заставил вас обнаружить собственные таланты. Мускул, который не работает, атрофируется. А ведь храбрость – это мускул, независимость – это мускул, амбициозность – это мускул.

Рауль пытается оправдываться:

– Отец, ты мне сказал: «Повинуйся мне, будь свободным». Это два противоречащих друг другу понятия.

– Я наблюдал за тобой сверху и очень хорошо видел, что ты продолжаешь топтаться на месте, вместо того чтобы идти вперед.

– Как ты можешь так говорить, отец? – протестует Рауль. – Я создал танатонавтику. Я обнаружил планету Красная.

– Но без удали, – продолжает отец. – Все время заставлял кого‑нибудь тебя сопровождать. И кого, я тебя спрашиваю? Еще более нерешительных, еще более боязливых, чем ты сам. Один ты бы пошел дальше, быстрее, выше. Без них ты бы стал настоящим героем.

– Мертвым героем, – вздыхает Рауль. Отец пожимает плечами.

Нам нет места в этой дуэли, хотя я замечаю во взгляде моего друга вспышку, которая так беспокоила меня раньше.

– Твоя бравада, твоя жертвенность, ты доказал их… покончив с собой, – настаивает Рауль.

– Прекрасно, – заявляет отец. – Я покончил с собой, чтобы продолжать исследовать новые территории. Территории смерти. Чтобы показать вам дорогу. Всегда пытаться, всегда дразнить богов, провоцировать судьбу. Ты всегда взвешивал все «за» и «против», постоянно колебался, прежде чем решиться предпринять что‑то.

И в этот момент, как будто устав от стольких споров, Франсис Разорбак неожиданно раздевается, бросив тунику, тогу и книгу на куст папоротников. Голый, он бросается в воду, не обращая внимания на холод и течение, и удаляется прекрасным кролем. Доплыв до середины, он оборачивается к нам:

– Вот видишь, сын, постоянно канителишься, постоянно ждешь других, вместо того чтобы предпринять что‑то самому. В жизни нужно утремляться вперед, а потом уже разглагольствовать.

Мы собираемся последовать примеру более храброго, чем сами, когда Мэрилин нас останавливает. В воде появились странные создания. Женщины‑рыбы. У них торс молодой женщины, а низ заканчивается длинным рыбьим хвостом с боковыми и спинными плавниками.

Их чешуя отливает голубым и серебряным цветом, как блестки.

– Осторожно, папа! – кричит Рауль.

Бывший профессор не слушает его. Он быстро плывет. Когда он осознает опасность, уже слишком поздно, ему не успеть достичь противоположного берега. Водяные создания схватили его за икры и утащили под воду. Рауль пытается прыгнуть в воду и помочь ему, но раввин Фредди Мейер удерживает его.

– Отпусти меня! – кричит Рауль, пытаясь вырваться.

Фредди не сможет долго удерживать его. Я понимаю, что теперь нужно действовать мне. Подняв с земли кам






Опора деревянной одностоечной и способы укрепление угловых опор: Опоры ВЛ - конструкции, предназначен­ные для поддерживания проводов на необходимой высоте над землей, водой...

Общие условия выбора системы дренажа: Система дренажа выбирается в зависимости от характера защищаемого...

Индивидуальные и групповые автопоилки: для животных. Схемы и конструкции...

Механическое удерживание земляных масс: Механическое удерживание земляных масс на склоне обеспечивают контрфорсными сооружениями различных конструкций...



© cyberpedia.su 2017 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав

0.055 с.