У немцев встречается еще одна разновидность скобок : глагол делят на две части , из которых первая ставится в начале увлекательного пассажа , а вторая приберегается к концу . — КиберПедия 

Типы оградительных сооружений в морском порту: По расположению оградительных сооружений в плане различают волноломы, обе оконечности...

Археология об основании Рима: Новые раскопки проясняют и такой острый дискуссионный вопрос, как дата самого возникновения Рима...

У немцев встречается еще одна разновидность скобок : глагол делят на две части , из которых первая ставится в начале увлекательного пассажа , а вторая приберегается к концу .

2019-05-27 167
У немцев встречается еще одна разновидность скобок : глагол делят на две части , из которых первая ставится в начале увлекательного пассажа , а вторая приберегается к концу . 0.00 из 5.00 0 оценок
Заказать работу

В Гейдельберге я часто засаживался в кабинете редкостей и однажды привел его хранителя в восторг своим немецким языком. В тот день я изъяснялся только по-немецки. Он слушал меня с интересом и, когда услышал достаточно, сказал, что моя немецкая речь – настоящий раритет, даже “уникум”, и что он охотно приобрел бы ее для своей коллекции.

Бедняга не подозревал, чего мне стоило достичь такого совершенства, иначе он понимал бы, что подобная покупка разорила бы любого коллекционера. Мы с Харрисом уже несколько недель, не помня себя, долбили немецкие вокабулы, и хотя достигли многого, однако ценой невероятных усилий и трудностей: достаточно сказать, что нам за это время пришлось похоронить трех учителей. Люди, никогда не изучавшие немецкий, понятия не имеют, до чего он путаный.

Смею вас заверить, что такого безалаберного, бессистемного, скользкого и увертливого языка, как немецкий, во всем свете не сыщешь. Вас носит в этом хаосе, как щепку в волнах; а когда вы уже думаете, что нащупали твердую почву среди бултыхания и сумятицы десяти частей речи, вы, перевернув страницу, читаете: “ Учащемуся необходимо усвоить следующие исключения ”. Пробегаете страничку до конца и видите, что исключений больше, чем примеров на самое правило.

И снова вы за бортом – и в поисках нового Арарата вязнете в зыбучих песках неизвестности. Вот какую муку я претерпел и претерпеваю доныне! Каждый раз, как мне покажется, что из четырех загадочных падежей я выбрал единственно правильный, в мое предложение вторгается какой - нибудь замухрышка – предлог, обладающий, однако, чудовищной разрушительной силой, – и все летит вверх тормашками. Допустим, учебник спрашивает о местонахождении некоей птицы (учебнику всегда нужно знать то, что решительно никому не интересно): “ Где птица?”- допытывается он. На каковой вопрос я должен ответить – опять таки по учебнику, – что птица залетела в кузницу по причине дождя. Разумеется, ни одна уважающая себя птица в кузницу не залетит, но я обязан держаться учебника. Вот я и начинаю подбирать немецкие слова. Начинаю, конечно, с конца, как и полагается у немцев. И рассуждаю так: Regen (дождь)- слово мужеского рода, а может быть, женского или среднего; ладно, сейчас но время это выяснять. Итак, это либо der Regen, либо die Regen, либо das Regen, смотря по тому, что скажет словарь, когда я к нему обращусь. Предварительно же, в интересах науки, будем исходить из гипотезы, что Regen- мужского рода. Итак, дождь – der Regen, но лишь при условии, если он дан в исходном положении, то есть только назван, но не дополняет и не объясняет другие слова, – иначе говоря, если он стоит в именительном падеже; но ведь дождь падает на землю и, как водится, лежит на ней лужами, а лежать – это “ действие, указывающее на состояние ” (по законам немецкой грамматики, лежать - тоже действие), и следовательно, тут требуется дательный падеж – dem Regen. На самом же деле здесь есть указание на переходное действие – дождь не просто лежит, он идет, и даже идет назло птице, а это означает движение, глаголы же, обозначающие движение, требуют после себя винительного падежа, и, следовательно, тут не dem Regen, a den Regen. Составив, таким образом исчерпывающий грамматический гороскоп слова “Regen”, я уверенно отвечаю учебнику, что птица залетела в кузницу wegen (по причине) den Regen. Но тут мой учитель вежливо осаживает меня, поясняя, что словечко “wegen”, затесавшись в фразу, при всех условиях и невзирая на лица ввергает предмет в родительный падеж, и птица, стало быть, забралась в кузницу “wegen des Regens”.

В дальнейшем из еще более авторитетного источника я узнал, что и на это правило существует исключение, позволяющее говорить “wegen den Regen”, – правда, лишь в особо указанных и трудно объяснимых случаях; но исключение это распространяется только на слово “ дождь ”.

Существует десять частей речи, и с каждой хлопот не оберешься. Самое обычное рядовое предложение в немецкой газете представляет собой неповторимое, внушительное зрелище: оно занимает полгазетного столбца; оно заключает в себе все десять частей речи, но не в должной последовательности, а в хаотическом беспорядке; оно состоит из многоэтажных слов, сочиненных тут же, по мгновенному наитию, и не предусмотренных ни одним словарем, – шесть – семь слов наращиваются друг на дружку просто так, без швов и заклепок (разумей, дефисов). Такое предложение трактует о четырнадцати – пятнадцати различных предметах, каждый – в своем особом вводном предложении, причем несколько малых вводных включены в одно большое, как круглые скобки в квадратные; наконец, все большие и малые скобки заключены в скобки фигурные, из коих первая стоит в начале величественного предложения, вторая – на середине последней строчки, а уже за нею идет глагол, и только тут вы узнаете, о чем, собственно, речь; следом же за глаголом – как я понимаю, украшения ради - пишущий подсыпает с десяток всяких “haben sind gewesen gehabt haben geworden sein”, и прочее и тому подобное, и только теперь импозантное сооружение завершено. Это заключительное “ аминь ” представляет собой нечто вроде росчерка при подписи: не обязательно, но красиво. Немецкую книгу читать не так уж трудно – надо только поднести ее к зеркалу или стать на голову, чтобы перевернуть порядок слов, – научиться же читать и понимать немецкую газету не способен, по моему, ни один иностранец.

Впрочем, даже немецкая книга не свободна от увлечения вводными предложениями, хотя здесь они укладываются в несколько строк, и раз уж вы добрались до глагола, он кое в чем вам помогает – поскольку вы не все еще перезабыли.
Вот для примера фраза, позаимствованная мною из превосходного популярного романа, она заключает в себе небольшое вводное предложение. Я даю здесь буквальный перевод и ставлю в помощь читателю скобки и дефисы, хотя в подлиннике ни того, ни другого нет. Там вы полностью предоставлены самому себе – добирайтесь как знаете в потемках до отдаленного глагола.

“ Когда же он на улице (в - шелку - и - бархате - щеголяющую - и - крикливо - по - последней - моде - разодетую) государственную советницу встретил ” и т. д. и т. д.

Я взял это предложение из “ Тайны старой девы ” г - жи Марлит. Оно построено по всем правилам немецкого синтаксиса; обратите внимание на то, как далеко отстоит глагол от операционной базы читателя. А вот в немецкой газете вы обнаружите глагол разве что на следующей странице; бывает, говорят, и так, что, нанизав колонки две эффектнейших вводных предложений и прочих прелиминариев, пишущий второпях и вовсе забывает о глаголе,– и получается, что читатель зря потратил время и силы: его любознательность осталась неудовлетворенной.

Наша литература тоже отчасти подвержена этой заразе: случаи заболевания вводными предложениями встречаются повседневно в наших книгах и газетах; но у нас это указывает на неопытность автора и некоторое затмение ума, тогда как у немцев это, по видимому, свидетельство литературной изощренности и того фосфоресцирующего интеллектуального тумана, который выдает себя у них за ясность мысли. А между тем ни о какой ясности здесь не может быть и речи. У любого суда присяжных достанет соображения в этом разобраться. Какой ералаш в голове, какое несварение мозгов должно быть у человека, если, желая сказать, что кто то повстречал на улице жену советника, он вдруг перерывает естественный ход событии, своих героев на полдороге и не дает им с места сдвинуться, пока не отбарабанит целый список того, во что героиня была одета. Это явная нелепость. Невольно вспомнишь зубною врача, который, наложив щипцы на ваш зуб и пригвоздив к нему все ваше внимание, вдруг пустится рассказывать бесконечный анекдот, прежде чем сделать роковой рывок. Вводные предложения в зубоврачевании и в литературе одинаково свидетельствуют о дурном вкусе.

Перехожу к прилагательным. Казалось бы, чего тут мудрить: чем проще, тем лучше. Но именно поэтому изобретатель злополучного немецкого языка все усложнил и запутал, как только мог. Возьмем выражение “ наш добрый друг ” или “ наши добрые друзья ”. В нашем – просвещенном – языке существует одна лишь эта форма, и нам ее вполне хватает. Иное дело немецкий язык. Когда немцу попадает в руки прилагательное, он принимается склонять его на все лады, пока не досклоняется до абсурда. Это, если хотите, та же латынь. Так, он говорит

Единственное число:

Именительный: mein guter Freund
Родительный: meines guten Freundes
Дательный: meinem guten Freunde
Винительный: meinen guten Freund.

Множественное число:

Именительный: meine guten Freunde
Родительный: meiner guten Freunde
Дательный: meinen guten Freunden
Винительный: meine guten Freunde

Пусть кандидат в сумасшедший дом запомнит все эти варианты, и за его избрание можно быть спокойным. В Германии лучше вовсе не иметь друзей, чем столько с ними возиться.
Выше я показал, как адски трудно склонять “ мой добрый друг ”; но это лишь треть ожидающих вас неприятностей: ведь прилагательные бывают не только мужеского, но и женского и среднего рода и в зависимости от этого подвергаются все новым чудовищным искажениям. Прилагательных в этом языке больше, чем черных кошек в Швейцарии, и каждое из них так же обстоятельно склоняется, как и в указанном примере. Трудно? Хлопотливо?.. Словами этого не передашь! Один студент калифорниец говорил мне, что предпочтет уклониться от доброй выпивки, чем просклонять два немецких прилагательных.

Человек, выдумавший немецкий язык, явно не жалел трудов, чтобы запутать его елико возможно. Так, например, в обычных случаях вы пишете дом – Haus, лошадь – Pferd, собака Hund; но если те же слова встретятся вам в дательном падеже, извольте прибавлять к ним этакий бессмысленный довесок в виде никому не нужной буквы “ е ” и пишите – Hause, Pferde, Hunde. Однако такое же “ е ” служит в немецком, как “s” в английском, для обозначения множественного числа. Вот и получается, что бедный новичок, не разобравшись, ходит месяц дурак дураком, принимая одну дательную собаку за двойняшек; и не раз бывало, что такой же новичок, не располагающий большими капиталами, покупая одну собаку, платил за двух: он, видите ли, думал, что покупает собаку во множественном числе, тогда как это была собака в дательном падеже единственного числа. Закон, неукоснительно придерживающийся грамматики, будет на стороне продавца, так что в суд подавать бесполезно.

По - немецки все существительные пишутся с прописной, и это, надо сказать, удачная идея, а удачные идеи в этом языке особенно бросаются в глаза по причине их большой редкости. Я считаю такое написание удачным потому, что вы с первого же взгляда видите, что перед вами существительное. Правда, и тут возможна путаница, ведь любое имя собственное можно принять за обозначение предмета, а это заведет вас в такие дебри, что потом уже не докопаетесь до смысла. Это тем более возможно, что немецкие имена собственные всегда что - нибудь значат. Я как - то перевел одно предложение следующим образом: “ Разъяренная тигрица сорвалась с привязи и начисто сожрала злополучный еловый лес ” (Tannenwald) но когда, набравшись храбрости, я усомнился в этом факте, выяснилось, что Tannenwald в данном случае фамилия человека.

У каждого существительного свой род, но не ищите здесь ни логики, ни системы; а посему род каждого существительного в отдельности нужно вызубрить наизусть. Иного пути нет. Чтобы справиться с этой задачей, надо иметь память, емкую, как гроссбух. В немецком девушка лишена пола, хотя у репы, скажем, он есть. Какое чрезмерное уважение к репе и какое возмутительное пренебрежение к девушке! Полюбуйтесь, как это выглядит черным по белому, – я заимствую этот диалог из отлично зарекомендованной хрестоматии для немецких воскресных школ:

Чтобы покончить с родом немецких существительных, остается добавить следующее. В этой области царит полнейший беспорядок: так, дерево – мужеского рода, почки на нем – женского, а листья – среднего рода; лошади – бесполые животные, собаки – мужеского, а кошки – женского пола, – в том числе, понятно, и коты; рот у человека, шея, грудь, локти, ноги, пальцы, ногти и тело – мужеского рода; голова – мужеского или среднего, смотря по тому, какое слово вы употребили, а но в зависимости от того, кто обладатель головы: так что голова у немок – мужеского, или – в лучшем случае – среднего рода; нос, губы, руки, бедра и большие пальцы ног – женского рода; а волосы, уши, глаза, подбородок, колени, сердце и совесть вовсе не имеют пола. Очевидно, изобретатель этого языка только понаслышке знал, что такое совесть.

Из вышеприведенного анатомического исследования видно, что в Германии мужчина только мнит себя мужчиной, – при ближайшем рассмотрении у него должны возникнуть сомнения. Он убеждается, что, по сути дела, представляет собой нелепую смесь полов; и если он может утешаться тем, что хотя бы на добрую треть принадлежит к мужественному мужескому полу, то ведь то же самое может сказать о себе любая женщина в корова в стране.

Правда, слово “ женщина ” по - немецки – женского рода, по явному недосмотру изобретателя этого языка, но зато жена (Weib) – отнюдь нет, и это крайне огорчительно. Жена по - немецки - существо бесполое, она - среднего рода. Но точно так же, если верить грамматике, рыба – мужеского пола, рыбья чешуя – женского, а рыбачка – среднего. Однако определить жену как существо бесполое, значит дать неполное, суженное ее определение, – это плохо; но еще хуже, когда определение страдает излишней полнотой. Англичанин по - немецки – Englander; чтобы превратить его в англичанку, достаточно к концу слова прибавить – “in” – Englanderin. Кажется, ясно, однако немцу этого мало, и он впереди слова ставит артикль женского рода: die Englanderin. Это все равно что сказать “ она – англичанка ”. Такое определение, на мой взгляд, страдает излишней полнотой.

Но, предположим, что новичок вызубрил десятки существительных и освоил, какого они рода,– этого еще мало, ибо, как дойдет до дела, язык у него отказывается, говоря о неодушевленном предмете, вместо привычного англичанину “ оно ” произнести “ он ”, “ она ”. И если он даже мысленно составит предложение с положенными местоимениями на положенных местах - у него язык не повернется вместо законного “ оно ” произнести эти немыслимые “ он ” и “ она ”. И даже пробегая текст глазами, он будет невольно подставлять привычные ему местоимения, тогда как должно это звучать примерно так

ПОВЕСТЬ О РЫБАЧКЕ И ЕГО ГОРЕСТНОЙ СУДЬБЕ *

То же самое и “ Цуг ”. Его прямое значение – тяга, сквозняк, движение, шествие, колонна, вереница, стадо, стая, упряжка, обоз, поезд, караван, черта, линия, штрих, шахматный ход, закидывание сети, дыхание, предсмертная судорога, агония, орудийная нарезка, шнурок. Когда к слову “ Цуг ” присоединены его законные довески, оно может значить решительно все на свете, – значения, которое ему несвойственно, ученым еще не удалось открыть.

Таким словам, как “ Шляг ” и “ Цуг ” цены нет. Вооружаясь ими, а также неизбежным “ Альзо!”, иностранец может на что угодно отважиться на немецкой земле. Немецкое “ Альзо!” тождественно нашему “ Знаете ли ” и в разговорной речи ничего не значит, хотя, напечатанное, имеет порой какой - то смысл. Стоит немцу открыть рот, как оттуда выпадает очередное “ Альзо!”, а стоит ему закрыть его, как он раскусывает пополам новое “ Альзо ”, рвущееся следом.

Оснастившись этими тремя магическими словами, иностранец сразу почувствует себя хозяином положения. Он может говорить не задумываясь, что ни придет в голову, может излить наудалую весь свой нехитрый запас немецких слов, а случись заминка, не беда – пусть только кинет в пробоину слово “ Шляг ”: девяносто девять шансов против одного, что оно заткнет дыру, как пробка или затычка. В крайнем случае пусть, не робея, бросит следом “ Цуг ”. “ Шляг ” и “ Цуг ” вместе могут законопатить любую брешь; если же паче чаяния и они не выручат, у него еще есть в запасе “ Альзо!”. “ Альзо!” даст ему возможность перебиться до подыскания следующего слова. В Германии, готовясь к словесному бою, не забудь прихватить парочку “ Шлягов ” и “ Цугов ” – с ними не пропадешь. Если даже остальные твои заряды будут расстреляны в воздух, эти что - нибудь да зацепят, А потом скажи спокойно: “ Альзо!” – и перезаряди снова. Ничто так не способствует впечатлению плавности, непринужденности и свободы в немецкой (и английской) речи, как вовремя ввернутое “ Альзо!” (и “ Знаете ли ”).

Июля. – Вчера в местном лазарете у больного путем иссечения было успешно удалено из горла тринадцатисложное слово; пациент – немец из окрестностей Гамбурга. К сожалению, хирурги, полагая, что он носит в себе целую панораму, неправильно определили место для разреза, вследствие чего больной скончался. Этот трагический случай произвел в города тяжелое впечатление.

Текст этой заметки подводит меня к самой интересной и поучительной части моей темы – к вопросу о длине немецких слов. Иные из них так длинны, что их видишь в перспективе. Вот несколько примеров:

Freundschaftsbeziehungen.

Этого уже не назовешь словами – это алфавитные процессии. К тому же они не какая - нибудь редкость. Разверните любую немецкую газету, и вы увидите, как они торжественно маршируют через всю страницу, а при некотором воображении увидите знамена и услышите духовой оркестр. Как бы скромны ни были сами по себе речи, подобные слова придают им воинственное звучание. Я большой любитель курьезов, и когда мне встречается подобный интересный экземпляр, я набиваю его и ставлю за стекло. У меня уже собралась ценная коллекция. Дубликаты я пускаю в обмен и таким образом ее пополняю. Вот несколько забавных экземпляров, которые мне удалось приобрести на распродаже имущества одного прогоревшего коллекционера:

Altertumswissenschaften.

Kinderbewahrungsanstalten.

Unabhängigkeitserklärungen.

Даже тяжеловесные немецкие обороты не в силах умалить величия этой картины и, наоборот, выгодно оттеняют его. Заметка датирована прошлым месяцем. Я не воспользовался ею раньше, так как ждал вестей об аистотце. Я жду их и поныне.

“ Альзо!” Если мне так и не удалось показать, что немецкий язык труден для изучения, то это вышло вопреки и наперекор моим стараниям. Мне рассказывали об американском студента, который на вопрос, каковы его успехи в немецком, сказал, не обинуясь: “ Какие там успехи! Я битых три месяца корплю над грамматикой, а выучил всего - навсего одну фразу: “ Цвей гляс ” (“ Два стакана пива ”). После минутного молчания он прибавил с чувством: “ Но уж ее - то я знаю ”.

Если мне также не удалось показать, что изучение немецкого способно довести человека до исступления, то виновато в этом мое неумение – намерения у меня были самые честные. Недавно мне пришлось услышать об одном вконец исстрадавшемся американском студенте: единственное полюбившееся ему немецкое слово, в котором он находил прибежище и отдохновение, когда мужество изменяло ему и терпение его иссякало, было слово “damit” (ср. английское “damn it” – “ проклятье!”). Но оно радовало его своим звучанием, а не смыслом *. И вот, узнав, что ударение в нем падает не на первый слог, бедный малый, лишившись последней опоры и утехи, стал чахнуть и вскоре отдал богу душу.

В немецком немало слов необычайно выразительных и впечатляющих. Таковы слова, характеризующие мирную домашнюю жизнь скромных людей, исполненных родственной приязни друг к другу; слова, имеющие отношение к любви во всех ее формах и проявлениях, начиная с добрых чувств и доброй воли, обращенных на случайного прохожего, и кончая нежной страстью; слова, живописующие природу в ее самых кротких и пленительных проявлениях, – луга и леса, птицы и цветы, благоухание и солнечный свет лета и лунное сияние тихих зимних вечеров, – короче говоря, слова, обнимающие все формы и оттенки покоя, отдохновения и душевной гармонии; слова из мира волшебной сказки; но особенно богат этот язык выразительными словами для обозначения высоких и сильных чувств. У немцев есть песни, исторгающие слезы даже у тех, кто не знает их языка. А это верный знак того, что слово звучит правдиво, что оно правильно и точно передает заключенный в нем смысл. Так ухо внемлет миру, а через ухо – и сердце.

Немцы, видимо, не боятся повторять одно и то же слово, лишь бы оно соответствовало своему назначению. Они, если нужно, обращаются к нему вновь и вновь. Это мудро! Мы, пишущие по - английски, смертельно боимся повторений; стоит слову два - три раза встретиться в абзаце, и мы, из страха, как бы нас не заподозрили в неряшестве, готовы пожертвовать точным значением и удовлетвориться приблизительным смыслом, лишь бы не впасть в эту воображаемую ошибку вкуса. Быть может, повторение и не очень приятно, но насколько же хуже неточность!

Есть люди, которые с пеной у рта критикуют чужую религию или чужой язык, а потом преспокойно переходят к своим делам, так и не преподав спасительного совета. Я не из их числа. Я показал, что немецкий язык нуждается в коренной реформе, и не отказываюсь провести эту реформу. Во всяком случае, я готов преподать дельный совет. Такое предложение могло бы показаться нескромным. Но я посвятил свыше двух месяцев тщательному и кропотливому изучению немецкого языка, и это дает мне уверенность, что я вполне способен сделать то, на что не решился бы при более поверхностных знаниях.

Во - первых, я упразднил бы дательный падеж, так как его не отличишь от множественного числа. К тому же дательный падеж – дело темное: вы никогда не знаете, в дательном вы падеже или нет, и узнаете об этом только случайно, – и никто не скажет вам, с каких пор вы в нем находитесь, почему, и зачем, и как вы из него выберетесь. Словом, дательный падеж это бесполезное украшательство, и самое лучшее – от него отказаться.

Во - вторых, я передвинул бы глагол поближе вперед. Какой бы дальнобойной силой ни обладал глагол, он, при нынешних немецких расстояниях, не накроет подлежащего, а разве только покалечит его. А потому я предлагаю, чтобы эта важнейшая часть речи была перенесена на более удобную позицию, где ее можно было бы увидеть невооруженным глазом.

В - третьих, я позаимствовал бы из английского десятка два слов покрепче, чтобы было чем ругаться * и чтобы можно было о ярких делах: говорить ярким языком.

Слову “verdammt” со всеми его видоизменениями и вариациями нельзя отказать в содержательности, но звучит оно так вяло и пресно, что не оскорбляет вашего чувства приличия даже в устах дамы. Немки, которых никакие уговоры и понуждения не заставят совершить грех, с поразительной легкостью отпускают это ругательство, когда им случится порвать платье или если им не понравится бульон. Это звучи т почти так же безобидно, как “ Бог мой!”. Немки то и дело говорят: “ Ах, Готт!”, “ Мейн Готт!”, “ Готт им Химмель!”, “ Херр Готт!” и т. п. Должно быть, они считают, что и у наших дам такой обычай. Однажды я слышал, как милая и славная старушка немка говорила молодой американке: “ Наши языки удивительно похожи, – не правда ли? Мы говорим: “ Ах, Готт!”, а вы: “ Годдам!”.– М. Т.

Советую, впрочем, совсем их упразднить: понятия лучше перевариваются и усваиваются нами, когда они приходят не скопом, а друг за дружкой. Умственная пища похожа на всякую другую – приятнее и полезнее вкушать ее ложкою, чем лопатой.

В - шестых, я попросил бы каждого оратора не тратить лишних слов и, закончив фразу, не сопровождать ее залпом никчемных “ хабен зинд гевезен гехабт хабен геворден зейв ”. Такие побрякушки лишь умаляют достоинство слога, не способствуя его украшению. Следовательно – это соблазн, и я предлагаю всячески с ним бороться.

В - седьмых, я упразднил бы все вводные предложения, а также скобки – круглые скобки, и квадратные скобки, и фигурные, и расфигурные скобки всех степеней и видов. Я потребовал бы от человека любого сословия и состояния говорить по делу, просто и без затей, а не умеешь – сиди и молчи. Нарушение этого закона должно караться смертью.

Я перечислил здесь самые, на мой взгляд, необходимые и важные мероприятия. Большего на даровщинку не ждите. У меня есть еще немало ценных предложений, – придержу их на тот случай, если меня, после проявленной мною инициативы, официально пригласят на государственный пост по проведению реформы немецкого языка.

Глубокие филологические изыскания привели меня к выводу, что человек, не лишенный способностей, может изучить английский язык в тридцать часов (исключая произношение и правописание), французский – в тридцать дней, а немецкий – в тридцать лет. Отсюда как будто следует, что не мешало бы этот последний язык пообкорнать и навести в нем порядок. Если же он останется в своем нынешнем виде, как бы не пришлось почтительно и деликатно сдать его в архив, причислив к мертвым языкам. Ибо, поистине, только у мертвецов найдется время изучить его.

В Гейдельберге я часто засаживался в кабинете редкостей и однажды привел его хранителя в восторг своим немецким языком. В тот день я изъяснялся только по-немецки. Он слушал меня с интересом и, когда услышал достаточно, сказал, что моя немецкая речь – настоящий раритет, даже “уникум”, и что он охотно приобрел бы ее для своей коллекции.

Бедняга не подозревал, чего мне стоило достичь такого совершенства, иначе он понимал бы, что подобная покупка разорила бы любого коллекционера. Мы с Харрисом уже несколько недель, не помня себя, долбили немецкие вокабулы, и хотя достигли многого, однако ценой невероятных усилий и трудностей: достаточно сказать, что нам за это время пришлось похоронить трех учителей. Люди, никогда не изучавшие немецкий, понятия не имеют, до чего он путаный.

Смею вас заверить, что такого безалаберного, бессистемного, скользкого и увертливого языка, как немецкий, во всем свете не сыщешь. Вас носит в этом хаосе, как щепку в волнах; а когда вы уже думаете, что нащупали твердую почву среди бултыхания и сумятицы десяти частей речи, вы, перевернув страницу, читаете: “ Учащемуся необходимо усвоить следующие исключения ”. Пробегаете страничку до конца и видите, что исключений больше, чем примеров на самое правило.

И снова вы за бортом – и в поисках нового Арарата вязнете в зыбучих песках неизвестности. Вот какую муку я претерпел и претерпеваю доныне! Каждый раз, как мне покажется, что из четырех загадочных падежей я выбрал единственно правильный, в мое предложение вторгается какой - нибудь замухрышка – предлог, обладающий, однако, чудовищной разрушительной силой, – и все летит вверх тормашками. Допустим, учебник спрашивает о местонахождении некоей птицы (учебнику всегда нужно знать то, что решительно никому не интересно): “ Где птица?”- допытывается он. На каковой вопрос я должен ответить – опять таки по учебнику, – что птица залетела в кузницу по причине дождя. Разумеется, ни одна уважающая себя птица в кузницу не залетит, но я обязан держаться учебника. Вот я и начинаю подбирать немецкие слова. Начинаю, конечно, с конца, как и полагается у немцев. И рассуждаю так: Regen (дождь)- слово мужеского рода, а может быть, женского или среднего; ладно, сейчас но время это выяснять. Итак, это либо der Regen, либо die Regen, либо das Regen, смотря по тому, что скажет словарь, когда я к нему обращусь. Предварительно же, в интересах науки, будем исходить из гипотезы, что Regen- мужского рода. Итак, дождь – der Regen, но лишь при условии, если он дан в исходном положении, то есть только назван, но не дополняет и не объясняет другие слова, – иначе говоря, если он стоит в именительном падеже; но ведь дождь падает на землю и, как водится, лежит на ней лужами, а лежать – это “ действие, указывающее на состояние ” (по законам немецкой грамматики, лежать - тоже действие), и следовательно, тут требуется дательный падеж – dem Regen. На самом же деле здесь есть указание на переходное действие – дождь не просто лежит, он идет, и даже идет назло птице, а это означает движение, глаголы же, обозначающие движение, требуют после себя винительного падежа, и, следовательно, тут не dem Regen, a den Regen. Составив, таким образом исчерпывающий грамматический гороскоп слова “Regen”, я уверенно отвечаю учебнику, что птица залетела в кузницу wegen (по причине) den Regen. Но тут мой учитель вежливо осаживает меня, поясняя, что словечко “wegen”, затесавшись в фразу, при всех условиях и невзирая на лица ввергает предмет в родительный падеж, и птица, стало быть, забралась в кузницу “wegen des Regens”.

В дальнейшем из еще более авторитетного источника я узнал, что и на это правило существует исключение, позволяющее говорить “wegen den Regen”, – правда, лишь в особо указанных и трудно объяснимых случаях; но исключение это распространяется только на слово “ дождь ”.

Существует десять частей речи, и с каждой хлопот не оберешься. Самое обычное рядовое предложение в немецкой газете представляет собой неповторимое, внушительное зрелище: оно занимает полгазетного столбца; оно заключает в себе все десять частей речи, но не в должной последовательности, а в хаотическом беспорядке; оно состоит из многоэтажных слов, сочиненных тут же, по мгновенному наитию, и не предусмотренных ни одним словарем, – шесть – семь слов наращиваются друг на дружку просто так, без швов и заклепок (разумей, дефисов). Такое предложение трактует о четырнадцати – пятнадцати различных предметах, каждый – в своем особом вводном предложении, причем несколько малых вводных включены в одно большое, как круглые скобки в квадратные; наконец, все большие и малые скобки заключены в скобки фигурные, из коих первая стоит в начале величественного предложения, вторая – на середине последней строчки, а уже за нею идет глагол, и только тут вы узнаете, о чем, собственно, речь; следом же за глаголом – как я понимаю, украшения ради - пишущий подсыпает с десяток всяких “haben sind gewesen gehabt haben geworden sein”, и прочее и тому подобное, и только теперь импозантное сооружение завершено. Это заключительное “ аминь ” представляет собой нечто вроде росчерка при подписи: не обязательно, но красиво. Немецкую книгу читать не так уж трудно – надо только поднести ее к зеркалу или стать на голову, чтобы перевернуть порядок слов, – научиться же читать и понимать немецкую газету не способен, по моему, ни один иностранец.

Впрочем, даже немецкая книга не свободна от увлечения вводными предложениями, хотя здесь они укладываются в несколько строк, и раз уж вы добрались до глагола, он кое в чем вам помогает – поскольку вы не все еще перезабыли.
Вот для примера фраза, позаимствованная мною из превосходного популярного романа, она заключает в себе небольшое вводное предложение. Я даю здесь буквальный перевод и ставлю в помощь читателю скобки и дефисы, хотя в подлиннике ни того, ни другого нет. Там вы полностью предоставлены самому себе – добирайтесь как знаете в потемках до отдаленного глагола.

“ Когда же он на улице (в - шелку - и - бархате - щеголяющую - и - крикливо - по - последней - моде - разодетую) государственную советницу встретил ” и т. д. и т. д.

Я взял это предложение из “ Тайны старой девы ” г - жи Марлит. Оно построено по всем правилам немецкого синтаксиса; обратите внимание на то, как далеко отстоит глагол от операционной базы читателя. А вот в немецкой газете вы обнаружите глагол разве что на следующей странице; бывает, говорят, и так, что, нанизав колонки две эффектнейших вводных предложений и прочих прелиминариев, пишущий второпях и вовсе забывает о глаголе,– и получается, что читатель зря потратил время и силы: его любознательность осталась неудовлетворенной.

Наша литература тоже отчасти подвержена этой заразе: случаи заболевания вводными предложениями встречаются повседневно в наших книгах и газетах; но у нас это указывает на неопытность автора и некоторое затмение ума, тогда как у немцев это, по видимому, свидетельство литературной изощренности и того фосфоресцирующего интеллектуального тумана, который выдает себя у них за ясность мысли. А между тем ни о какой ясности здесь не может быть и речи. У любого суда присяжных достанет соображения в этом разобраться. Какой ералаш в голове, какое несварение мозгов должно быть у человека, если, желая сказать, что кто то повстречал на улице жену советника, он вдруг перерывает естественный ход событии, своих героев на полдороге и не дает им с места сдвинуться, пока не отбарабанит целый список того, во что героиня была одета. Это явная нелепость. Невольно вспомнишь зубною врача, который, наложив щипцы на ваш зуб и пригвоздив к нему все ваше внимание, вдруг пустится рассказывать бесконечный анекдот, прежде чем сделать роковой рывок. Вводные предложения в зубоврачевании и в литературе одинаково свидетельствуют о дурном вкусе.

У немцев встречается еще одна разновидность скобок: глагол делят на две части, из которых первая ставится в начале увлекательного пассажа, а вторая приберегается к концу.

Трудно представить себе большую путаницу и неразбериху. Такие глаголы называются приставочными. Немецкая литература кишмя кишит приставочными глаголами. И чем дальше обе части глагола отскакивают одна от другой, тем больше доволен собой автор. Один из популярнейших глаголов этого типа reiste ab, что значит – уехал. Поясню на цитате другого романа, – я перевел ее на английский, значительно сократив:

“ Наконец чемоданы были уложены, и он – У -, поцеловав мать и сестер и снова прижав к груди возлюбленную Гретхен, которая в своем простеньком кисейном платьице, с единственной туберозой в пышных волнах густых волос, неровным, спотыкающимся шагом спустилась по лестнице, все еще бледная от ужасов и волнений вчерашнего вечера, но мечтая еще хоть раз приникнуть к груди того, кого она любила больше жизни,– ЕХАЛ ”.

Однако не стоит задерживаться на приставочных глаголах. С ними всякое терпение потеряешь! А не послушаетесь моего доброго совета – не миновать вам размягчения мозга или затвердения. Личные местоимения и прилагательные тоже источник невообразимой путаницы, и желательно по возможности их упразднить. Так, например, одно и то же словечко означает “ вы, означает “ она ”, означает “ ее ”, означает “ оно ”, означает “ они ” и означает “ их ”. Представьте же себе, как нищенски беден должен быть язык, где одно слово исполняет обязанности шести, будучи при том хилым, хрупким созданием из трех букв. А главное, представьте себе положение слушателей, которые не знают, о чем с ними говорят. Вот почему, когда я слышу обращенное ко мне словечко sie, я готов растерзать говорящего, особенно если мы незнакомы.

Перехожу к прилагательным. Казалось бы, чего тут мудрить: чем проще, тем лучше. Но именно поэтому изобретатель злополучного немецкого языка все усложнил и запутал, как только мог. Возьмем выражение “ наш добрый друг ” или “ наши добрые друзья ”. В нашем – просвещенном – языке существует одна лишь эта форма, и нам ее вполне хватает. Иное дело немецкий язык. Когда немцу попадает в руки прилагательное, он принимается склонять его на все лады, пока не досклоняется до абсурда. Это, если хотите, та же латынь. Так, он говорит

Единственное число:

Именительный: mein guter Freund
Родительный: meines guten Freundes
Дательный: meinem guten Freunde
Винительный: meinen guten Freund.

Множественное число:

Именительный: meine guten Freunde
Родительный: meiner guten Freunde
Дательный: meinen guten Freunden
Винительный: meine guten Freunde

Пусть кандидат в сумасшедший


Поделиться с друзьями:

Индивидуальные и групповые автопоилки: для животных. Схемы и конструкции...

История создания датчика движения: Первый прибор для обнаружения движения был изобретен немецким физиком Генрихом Герцем...

Таксономические единицы (категории) растений: Каждая система классификации состоит из определённых соподчиненных друг другу...

Эмиссия газов от очистных сооружений канализации: В последние годы внимание мирового сообщества сосредоточено на экологических проблемах...



© cyberpedia.su 2017-2024 - Не является автором материалов. Исключительное право сохранено за автором текста.
Если вы не хотите, чтобы данный материал был у нас на сайте, перейдите по ссылке: Нарушение авторских прав. Мы поможем в написании вашей работы!

0.014 с.